в основном смотрели на елку. Потом дочь встала и начала накрывать к ужину, а сын ушел к себе в комнату.
Берту же не хотелось вставать. Ему нравилось сидеть у камина, со стаканом в руке, в собственном доме, у себя дома.
Потом Вера ушла на кухню.
Время от времени появлялась дочь и ставила что-нибудь на стол. Берт глядел на нее. Смотрел, как она вкладывает сложенные льняные салфетки в бокалы. Как ставит тонкую вазу в центр стола. Как аккуратно-преаккуратно опускает в нее цветок.
В камине горело поленце из воска и прессованных опилок. Рядом стояла коробка с пятью такими же. Он встал с дивана и положил их все в огонь. Смотрел, пока они не разгорелись. Потом допил газировку и направился к задней двери. По пути увидел на буфете шеренгу пирогов. Сложил их стопкой и забрал все шесть – по одному за каждый десяток ее измен.
На подъездной дорожке впотьмах он выронил один, пока возился с дверью.
Передняя дверь теперь была закрыта намертво – с тех пор, как его ключ сломался в замке. Он обогнул дом. На задней двери висел рождественский веночек. Берт постучал в стекло.
Вера была в купальном халате. Увидела его и помрачнела. Чуть приоткрыла дверь.
Берт сказал:
– Я хочу извиниться за вчерашнее. И перед детьми тоже.
Вера сказала:
– Их нет дома. – Она стояла на пороге, а Берт – во дворике, возле куста филодендрона. Он снял какую-то ниточку с рукава.
Она сказала:
– У меня нет больше сил терпеть. Ты пытался спалить дом.
– Не пытался.
– Пытался. Мы здесь все свидетели.
Он сказал:
– Можно я войду, и мы об этом поговорим?
Вера запахнула халат на горле и отступила.
Он зашел.
– Мне через час надо будет уходить, – сказала она.
Он осмотрелся. Мигала елка. В углу дивана лежали стопка цветных бумажных салфеток и блестящие коробки. На блюде в центре обеденного стола громоздился остов индейки. Жесткие объедки на ложе из петрушки. Как в жутком гнезде. Зола горой лежала в камине. Там же валялись пустые банки из-под газировки «Шаста». След копоти подымался по кирпичам до самой каминной полки: дерево, за которым след прерывался, обгорело до черноты.
Он развернулся и пошел обратно на кухню. Спросил:
– Во сколько вчера ушел твой друг?
Она сказала:
– С такими разговорами – можешь уходить сразу.
Он выдвинул стул и сел за кухонный стол, прямо перед большой пепельницей. Закрыл глаза и снова открыл. Отвел занавеску и выглянул на задний двор. Увидел перевернутый велосипед без переднего колеса. Увидел, что вдоль декоративного штакетника вымахала трава.
Вера набирала воду в кастрюлю.
– Помнишь День благодарения? – сказала она. – Я тогда сказала, что это последний праздник, который ты нам портишь. Есть яичницу с беконом вместо индейки в десять вечера!..
– Я знаю, – произнес он. – Я же сказал, извини.
– Что толку с твоих извинений?
Запальник опять не работал. Вера, стоя у плиты, пыталась раскочегарить газ под кастрюлькой.
– Не обожгись, – сказал он. – Осторожно, а то загоришься.
Он представил, как на ней загорается халат, как он выпрыгивает из-за стола, швыряет ее на пол и перекатывает до самой гостиной, где накрывает ее своим телом. Или лучше сбегать в спальню за одеялом?
– Вера?
Она взглянула на него.
– У тебя есть что-нибудь выпить? Мне бы сегодня с утра не помешало.
– Есть немного водки в морозилке.
– С каких пор ты держишь водку в морозилке?
– Не спрашивай.
– Ладно, – сказал он. – Не спрошу.
Он достал водку и плеснул немного в чашку, которую нашел на стойке.
Она сказала:
– Что, вот так и будешь пить – из чашки? – Сказала: – Господи, Берт. О чем ты, в конце концов, хотел поговорить? Я же тебе сказала, мне нужно уходить. У меня занятия по флейте в час.
– Все ходишь на флейту?
– Я же только что сказала. В чем дело? Выкладывай, что там у тебя, и мне надо собираться.
– Я хотел извиниться.
Она сказала:
– Ты уже говорил.
Он сказал:
– У тебя сок есть какой-нибудь, я бы водку разбавил.
Она открыла холодильник, попереставляла что-то.
– Вот яблочно-брусничный.
– Сойдет.
– Я пошла в ванную, – сказала она.
Он выпил чашку сока с водкой. Подкурил сигарету и кинул спичку в большую пепельницу, которая всегда стояла на кухонном столе. Исследовал лежавшие в ней окурки. Некоторые – от знакомых сигарет Веры. А некоторые – нет. Некоторые даже были лавандового цвета. Он встал и вытряхнул их под раковину.
Пепельница, вообще-то, была не пепельницей. Это было большое керамическое блюдо, которое они купили у бородатого гончара на рынке в Санта-Кларе. Он сполоснул блюдо и вытер его. Снова поставил на стол. А потом затушил в него сигарету.
Вода на плите забулькала. Как раз когда зазвонил телефон.
Он услышал, как открылась дверь ванной, и Вера крикнула ему через гостиную:
– Ответь! Я как раз собиралась залезть в душ.
Кухонный телефон стоял в углу на стойке, за сковородой. Он отодвинул сковороду и снял трубку.
– Чарли там? – спросили в трубке.
– Нет, – ответил Берт.
– О’кей, – сказали в трубке.
Пока он занимался кофе, телефон зазвонил снова.
– Чарли?
– Нет таких, – сказал Берт.
На этот раз он не стал класть трубку на рычаг.
Вера вернулась на кухню в джинсах и свитере, расчесывая на ходу волосы.
Он насыпал растворимого кофе в чашки с кипятком и плеснул в свою немного водки. Перенес чашки на стол.
Она взяла трубку, послушала. Спросила:
– В чем дело? Кто звонил?
– Никто, – ответил он. – Кто курил цветные сигареты?
– Я.
– Не знал.
– Вот, курю.
Она села напротив и стала пить кофе. Они курили, стряхивая пепел в пепельницу.
Были вещи, которые он хотел сказать, горькие вещи, утешительные, разные.
– Я выкуриваю по три пачки в день, – сказала Вера. – Если ты и впрямь хочешь знать, что тут творится.
– Господи боже, – сказал Берт.
Вера кивнула.
– Не затем я сюда шел, чтобы такое услышать, – сказал он.
– А что ты шел услышать? Что ты дом спалил?
– Вера, – сказал он. – Рождество на дворе. Я пришел поэтому.
– Вчера было Рождество, – сказала она. – Рождество приходит и уходит, – сказала она. – Глаза б мои его больше не видели.
– А я что? – сказал он. – Думаешь, жду не дождусь праздников?
Снова зазвонил телефон. Берт снял трубку.
– Кто-то спрашивает Чарли, – сказал он.
– Что?
– Чарли, – повторил Берт.
Вера взяла телефон. Разговаривая, она отвернулась от Берта. Потом повернулась к нему и сказала:
– Я буду разговаривать из спальни. Так что, пожалуйста, положи трубку, когда я там возьму. Я услышу, так что положи, когда я скажу.
Он взял трубку. Вера вышла. Он держал трубку возле уха и слушал. Ничего не слышно. Потом откашлялся мужчина. Потом Вера взяла другой телефон. Крикнула:
– О’кей, Берт! Я взяла трубку, Берт.
Он положил трубку и постоял, глядя на нее. Открыл ящик со столовым серебром, пошерудил там. Открыл другой.
