равно уезжаешь.
Откинув голову назад, я усмехаюсь в ответ.
— Ты хочешь знать мое имя?
— Да. Очень.
— Хорошо. Приятно знать, что у меня есть то, чего ты хочешь, но никогда не получишь.
— У тебя есть много вещей, которые я хочу. Но я не собираюсь их брать.
— И я не собираюсь больше ничего тебе говорить. Я ложусь на плетеный коврик, отвернувшись от него, и подсовываю руки под щеку.
— Я встану первым делом утром.
— Если таково твое желание. А что касается ребенка, он родился бы зараженным и жаждал человеческого мяса, как и его мать.
Ворчание и стоны вырывают меня из сна. Как и предыдущей ночью, Рис, кажется, попал в ловушку какого-то кошмара. Ворочается. Ворочается. Извивается под одеялами.
Я сажусь и обнаруживаю, что на мое тело наброшено одеяло — то, которое я видела в куче, на которой он спит каждую ночь. Аромат дождя заставляет меня поднести его к лицу, но в голове проносится воспоминание о том, как он трахает женщину, и я отбрасываю его, сбрасывая со своего тела. Женщины лебезят перед этим мужчиной, и без сомнения это одеяло видело изрядную долю жидкостей организма.
Тьфу.
Тихое бормотание достигает моих ушей, и я концентрируюсь на нем. Слова, которые он произносит во сне.
— Я лу йи, — невнятно бормочет он в пьяном сонном тумане. — Беги. Беги.
Я прислушиваюсь внимательнее, поскольку его сон, кажется, становится все более насыщенным.
— Беги.
Он повторяет одни и те же слова снова и снова, его бедра врезаются в одеяла под ним.
— Беги.
С каждым разом слова становятся резче, громче, прерываемые учащенным дыханием и дикими покачиваниями его бедер.
— Рен! Рен!
Моя кровь стынет в жилах, и я лежу парализованная, наблюдая как он крепко сжимает одеяло в кулаках по бокам.
Он снова стонет и хрюкает.
— Рен!
На этот раз ошибки быть не может.
Он позвал меня по имени.
Свернувшись в клубок на земле, я смотрю на его подергивающееся тело, в моей голове проносятся мысли, которые я даже не могу начать понимать. Те, которые сводят на нет последние шесть лет моей жизни, превращая каждую пролитую мной слезу внезапно в ложь.
Мысли о мальчике, которого я считала мертвым.
С ледяными щупальцами понимания, ползущими по мне, я жду, когда снова услышу свое имя.
Глава 32
Мерцающее светом бра, и я поднимаю голову, замечая пустую стопку одеял. В темной пещере трудно отличить ночь от дня, и мне остается гадать, не слишком ли рано я проснулась. Я принимаю сидячее положение, отмечая свободу движений, и, поворачиваясь, обнаруживаю что цепи сняты.
Рис входит в комнату с бутылкой ликера, зажатой в руке, закрывает за собой дверь, и ощущение которое расцветает в моей груди, является первым в своем роде за более чем восемь лет.
Это то же самое чувство, которое вызывало улыбку на моем лице в семнадцать лет, всякий раз, когда я слышал как Шестой прокрадывается в мое окно.
Вместо того, чтобы сдерживать возбуждение, гудящее в моем теле, я отвожу от него взгляд, мой разум лихорадочно ищет, что бы сказать. Что-нибудь, что избавит меня от неловкого скручивания в животе.
Передо мной приземляется предмет — папин дневник. Я поднимаю его с коврика, прижимая к себе.
— Возьми что-нибудь перекусить, и мы отправимся в путь. Я поговорил с остальными. Они знают, что ты уходишь. Он откидывает бутылку, выпивая янтарную жидкость.
Все еще отводя от него взгляд, я киваю.
— Я… слышала тебя прошлой ночью. Тебе снились кошмары во сне.
Тишина заполняет паузу.
— Что тебе снилось?
— Я не помню своих снов.
Со вторым кивком я поднимаюсь на ноги, скользя по стене.
— Это очень плохо. Кажется, ты все-таки знаешь мое имя.
Поднимая свой пристальный взгляд на него, я замечаю, как сурово сдвинуты его брови, когда я прохожу мимо него и выхожу из комнаты в направлении главной пещеры.
Но мимолетные приятные чувства сменяются болью в моем сердце, когда я замечаю других выживших. Это говорит мне, что он стал плохим человеком. Что всего, что я знала о нем, больше нет, и на его месте ублюдок, который похищает женщин, держит их в заточении, как будто они его собственность, и убивает все что встает у него на пути. Волнение от того, что я нашла его, затоптано печалью и холодом реальностью того, что я в конце концов, возможно потеряла его той ночью у можжевелового дерева.
Сами по себе черепа меня не пугают, но его увлечение последствиями пугает. Потому что мальчик, которого я помню, обладал способностью контролировать своих демонов.
Этот человек явно не понимает. Сладость его юности превратилась в какое-то садистское извращение.
Солнце проникает сквозь щель и освещает большую толпу, чем вчера. Некоторые сидят, поедая фрукты и воду. Другие готовят еду, раздавая ее тем, кто ждет. Я вижу светловолосую девушку, которую видела накануне, одетую в новую одежду, на ее лице нет грязи и крови, которые были на ней, когда она прибыла в это место. Она сидит вдоль стены, разламывая свой фрукт на маленькие кусочки, сканируя глазами остальных.
Когда что-то ударяет меня в грудь, я опускаю взгляд на тарелку с едой, предложенную вчерашней пожилой женщиной. Сегодня ее глаза устремлены ввысь. Грустно. И они, кажется, не хотят встречаться с моими, когда я беру еду, а она уходит. Пробираясь сквозь толпу, я сажусь рядом с блондинкой, которая улыбается мне в ответ.
— Привет, — говорит она и возвращается к своей еде.
— Привет. Краем глаза я рассматриваю синяки на ее коже, порезы, которые были промыты.
— Ты приходила вчера, верно?
Она кивает, не потрудившись поднять глаза.
— Ты в порядке?
Этот единственный вопрос, кажется, запускает какой-то спусковой крючок. Ее губы дрожат, и она делает резкий вдох, прикрывая рот рукой.
Я замечаю блеск слезы, скатывающейся по ее щеке, и кладу руку ей на плечо.
— Эй, все в порядке. Наклоняясь к ней, я оглядываю комнату.
— Я ухожу отсюда. Я пришлю помощь. Я обещаю.
Со слезами на глазах она изучает меня с выражением замешательства.
— Помошь?
Кивая, я слегка сжимаю ее плечо.
— Эти придурки заплатят за то, что они с тобой сделали.
Озадаченность проступает на ее лице, когда она наклоняет голову.
— Кто?
Теперь в замешательстве я.
— Те… байкеры?
Сдвинув брови, она качает головой.
— Они ничего со мной не сделали.
— Но ты… вчера у тебя … была кровь. И твое платье было порвано.
Она снова опускает взгляд, и еще больше слез скатывается по ее щеке.
— На наш улей совершили налет. Солдаты Легиона. Мои мать и сестра были убиты. Роняя тарелку с едой, она подтягивает колени к телу и прячет лицо в ладонях. Все, что я слышу, это всхлипывания, которые говорят мне, что она всхлипывает, прикрывшись руками.
— Один из… солдат. Он потащил
