Пушкина. – Кр. Газета, 1927, № 34.
Пушкин сказывал, что в бытность свою в деревне ему приснилось накануне экзекуции над пятью известными преступниками (казни пяти декабристов, 13 июля 1826 г.), будто у него выпало пять зубов.
В.Ф. Щербаков. Из заметок о пребывании Пушкина в Москве. – Собр. соч. Пушкина под ред. П.А. Ефремова, т. VIII, с. 110.
По предложению г. псковского губернатора свидетельствован был в псковской врачебной управе г. коллежский секретарь Александр Сергеев сын Пушкин, причем оказалось, что он действительно имеет на нижних конечностях, а в особенности на правой голени повсеместное расширение кровевозвратных жил (varicositas totius cruris dextri), отчего г. коллежский секретарь Пушкин затруднен в движении вообще. В удостоверение сего и дано сие свидетельство. Июля 19 дня 1826 года.
В.И. Всеволодов (инспектор врачебной управы). – Пушкин. Письма под ред. Б.Л. Модзалевского, т. II, с. 157.
(19–24 июля 1826 г.) В Новоржеве от хозяина гостиницы Катосова узнал я, что на ярмарке Святогорского Успенского монастыря Пушкин был в рубашке, подпоясан розовою лентою, в соломенной широкополой шляпе и с железною тростью в руке; что он скромен и осторожен, о правительстве не говорит, и вообще никаких слухов о нем по народу не ходит… От уездного заседателя Чихачева я услышал, что он, Чихачев, с Пушкиным сам лично знаком, что Пушкин ведет себя весьма скромно и говаривал не раз: «Я пишу всякие пустяки, что в голову придет, а в дело ни в какое не мешаюсь. Пусть кто виноват, тот и пропадает; я же сам никогда на галерах не буду…» Пробыв целый день в селе Жадрицах у отс. генерал-майора П.С. Пущина, в общих разговорах узнал я, что иногда видали Пушкина в русской рубашке и в широкополой соломенной шляпе; что Пушкин дружески обходился с крестьянами и брал за руку знакомых, здороваясь с ними; что иногда ездил верхом и, достигнув цели путешествия, – приказывает человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу; Пушкин ни с кем не знаком и ни к кому не ездит, кроме одной г-жи Есиповой (Осиповой); чаще же всего бывает в Святогорском монастыре. Впрочем, полагали, что Пушкин ведет себя несравненно осторожнее противу прежнего; что он говорун, часто возводящий на себя небылицу, что нельзя предполагать, чтобы он имел действительные противу правительства намерения; что он столь болтлив, что никакая злонамеренная шайка не решится его себе присвоить; наконец, что он человек, желающий отличить себя странностями, но вовсе не способный к основанному на расчете ходу действий… По прибытии моем в монастырскую слободу, при Святогорском монастыре состоящую, я остановился у богатейшего в оной крестьянина Столарева. На расспросы мои о Пушкине Столарев сказал мне, что Пушкин живет в 31/2 в. от монастыря, в селе Зуеве (Михайловском), где, кроме церкви и господского строения, нет ни церковно-служительских, ни крестьянских домов; что Пушкин обыкновенно приходит в монастырь по воскресеньям; что ему всегда случалось видеть его в сюртуке и иногда, в жары, без косынки; что Пушкин – отлично-добрый господин, который награждает деньгами за услуги даже собственных своих людей; ведет себя весьма просто и никого не обижает; ни с кем не знается и ведет жизнь весьма уединенную. Слышно о нем только от людей его, которые не могут нахвалиться своим барином… От игумена Ионы о Пушкине узнал я следующее: Пушкин иногда приходит в гости к игумену Ионе, пьет с ним наливку и занимается разговорами; кроме Святогорского монастыря и г-жи Осиповой он нигде не бывает, но иногда ездит в Псков; обыкновенно ходит он в сюртуке, но на ярмонках монастырских иногда показывался в русской рубашке и в соломенной шляпе. На вопрос мой: «Не возмущает ли Пушкин крестьян?» – игумен Иона отвечал: «Он ни во что не мешается и живет, как красная девка».
А. К. Бошняк (секретный агент) в рапорте ген. гр. Витту. – Б.Л. Модзалевский. Пушкин под тайн. надзором, с. 13–16.
Я помню вас! Вы неизменно Блестите в памяти моей, — Звезда тех милых, светлых дней, Когда, гуляка вдохновенный, Я в мир прохлады деревенской — Весь свой разгул души студентской — В ваш дом и сад переносил; Когда прекрасно, достохвально Вы угощали там двоих Певцов, – и был один из них Сам Пушкин (в оны дни опальный Певец свободы), а другой… Другой был я, его послушник, Его избранник и подручник, И собутыльник молодой. Как хорошо тогда мы жили! Какой огонь нам в душу лили Стаканы жженки ромовой! Ее вы сами сочиняли: Сладка была она, хмельна; Ее вы сами разливали, И горячо пилась она!.. Примите ж ныне мой поклон За восхитительную сладость Той жженки пламенной, за звон, Каким звучали те стаканы Вам похвалу; за чистый хмель, Каким в ту пору были пьяны У вас мы ровно шесть недель… Я верно, живо помню вас, И взгляд радушный и огнистый Победоносных ваших глаз. И ваши кудри золотисты На пышных склонах белых плеч, И вашу сладостную речь, И ваше сладостное пенье, Там, у окна, в виду пруда…
Н.М. Языков (поэт) – бар. Е.Н. Вревской. – Пушкин и его совр-ки, вып. I, с. 120.
(Среди достопримечательностей села Голубова, имения Вревских): серебряный ковшичек на длинной ручке, в котором бар. Евпр. Н. Вревская, будучи еще не замужем, варила жженку для Пушкина, Языкова и Вульфа.
Б.Л. Модзалевский. Поездка в Тригорское в 1902 г. – Там же, с. 6.
Сестра Euphrosine, бывало, заваривает всем нам, после обеда, жженку; сестра прекрасно ее варила, да и Пушкин, ее всегдашний и пламенный обожатель, любил, чтоб она заваривала жженку. И вот мы из больших бокалов – сидим, беседуем да распиваем пунш. И что за речи несмолкаемые, что за звонкий смех, что за дивные стихи то Пушкина, то Языкова сопровождали нашу дружескую пирушку! Языков был страшно застенчив, но и тот, бывало, разгорячится, – куда пропадает застенчивость, – и что за стихи, именно языковские стихи, говорил он то за «чашей пунша», то у ног той же Евпраксии Николаевны.
Ал. Н. Вульф по записи М.И. Семевского. – СПб. Вед., 1866, № 139.
И часто вижу я во сне: И три горы, и дом красивый, И светлой Сороти извивы Златого месяца в огне, И там, у берега, тень ивы, И те отлогости, те нивы, Из-за которых, вдалеке, На вороном аргамаке, Заморской шляпою покрытый, Спеша в Тригорское, один — Вольтер и Гете, и Расин — Являлся Пушкин знаменитый; И ту площадку, где в тиши Нас нежила, нас веселила Вина чарующая сила, — Оселок сердца и души; И все божественное лето…
Н.М. Языков – П.А. Осиповой («Благодарю вас за цветы…»).
Свет Родионовна, забуду ли тебя?
Всегда, приветами сердечной доброты, Встречала ты меня, мне здравствовала ты; Когда чрез длинный ряд полей, под зноем лета, Ходил я навещать изгнанника поэта, И мне сопутствовал приятель давний твой. Ареевых наук питомец молодой (Ал. Вульф), Как сладостно твое святое хлебосольство Нам баловало вкус и жажды своевольство! С каким радушием, – красою древних лет, — Ты набирала нам затейливый обед! Сама и водку нам, и брашна подавала, И соты, и плоды, и вина
