«Полиция, обнаружив эти документы, попыталась обратиться к Максу Майеру за разъяснениями, но поздно. Макс Майер, он же Артур Кегель, узнал о смерти своего приемного сына до того, как к нему обратилась полиция. Он тут же продал контрольный пакет акций и исчез в неизвестном направлении. Предполагают, что на этот раз он покинул территорию Федеративной Республики».
Мы показали эту заметку Гертруде. Она подтвердила, что ее отец решил в 1955 году выйти из подполья. Для этого была разыграна сцена с похоронами. Он исчез на некоторое время, затем действительно появился под именем Майера. Откуда у отца деньги? Этого она не знает. История, изложенная в газете, похожа на правду. Но при этом она заявила, что брат ее погиб не случайно...
Мы могли догадываться, кто направил на него тяжелый грузовик. После ареста Гертруды Пауль фон Ламердинг стал опасен. Историю с превращениями Артура Кегеля подбросили для того, чтобы отвести внимание общественности от разоблачений более актуального характера. Так мы истолковали эту откровенность западногерманской газеты...
16
— Каковы успехи? — встретил меня вопросом Юрий Александрович, когда я вошел к нему в кабинет. — Садитесь, рассказывайте. Разворошили вы там осиное гнездо.. Читаю газеты. Какой поднялся шум вокруг семейки Ламердинга!
— Осиное гнездо! — согласился я. — Но в этом осином гнезде не все осы жужжат одинаково.
— Это вы о Гертруде? Понятно. Чарустин молодцом держался! Напрасно ничего нам не рассказал о попытках Фишера... Боялся?
— Не знаю... — ответил я. — Можно его спросить. А может быть, просто боялся за жизнь Гертруды. Мы имеем доказательства, что опасения не напрасны. Брат-то погиб. Как вы теперь смотрите на Чарустина? — спросил я Юрия Александровича.
— Пора завершать дело...
— Можно еще повременить? Я хотел бы съездить в Энск и уточнить показания Осипова. Расставим все точки над «и».
— Пожалуй, вы правы, — согласился Юрий Александрович. — Ваш Баландин здесь развил бурную разоблачительную деятельность.
— Почему он мой?
— Ну, как же, ссылается на вашу с ним встречу, настаивает, требует ареста Чарустина, жалуется, что мы инертны... Собрал заявления у тех, кто был в поездке с Чарустиным, пробил, буквально прокричал своей луженой глоткой освобождение от работы Чарустина. Идея разоблачения стала просто навязчивой. Мы даже поинтересовались — не стоит ли он на учете в психиатрической лечебнице? Не стоит! В чем же дело?
На этот вопрос я не мог ответить. Мне тоже непонятен Баландин. Излишняя подозрительность? Так нет же! Ранее таких заскоков у Баландина никто не отмечал. Личные счеты? Объективно его действия чем-то напоминают действия Фишера. Но тот враг и клевета — одна из форм борьбы. А чего добивается Баландин?
— Баландин настойчиво просил о приеме, — продолжал Юрий Александрович. — Мне пришлось с ним встретиться.
К тому времени наши сотрудники разобрались в истории с диссертацией. Чарустин в диссертации резко разошелся с выводами своего профессора по некоторым техническим вопросам, по существу разрушил теорию профессора. Профессор не внял выводам аспиранта и «зарезал» его диссертацию. Чарустину пришлось уйти из аспирантуры. Баландин был учеником того же профессора, его выдвиженцем, его приверженцем. И все равно до конца это ничего не объясняло. Я выехал в Энск.
Я знал уже, что Баландин и Осипов встречались в ресторане перед визитом Осипова к следователю в прокуратуру. Не в этой ли встрече и окончательный ответ на вопрос?
Еще один человек, еще одна биография, еще один характер. Он вошел ко мне в кабинет, сел и замер в ожидании, темные глаза смотрели с тревогой, он то бледнел, то краснел. Сильно взволнован, боится. Я это сразу понял по походке, по взгляду, по нервному напряжению, А чего ему бояться?
Ему тридцать два года. Стало быть, сознательная жизнь умещается в какие-то пятнадцать лет. Институт, работа в разведывательных геологических партиях. Какой у него рабочий стаж?
Я заглянул в анкету. Странно: рабочий стаж всего пять лет. Тридцать три года, а работает только с двадцати восьми лет. Человек кончает институт в двадцать один, в двадцать два года. Что он делал до двадцати восьми лет?
— Почему у вас, Григорий Осипович, такой маленький трудовой стаж? — спросил я его.
— Почему маленький? — с обидой переспросил он. — Я сразу же после института пошел на работу.
— Сколько вам было лет, когда вы кончили институт?
— Двадцать восемь...
— У вас был перерыв в учебе?
— Много перерывов. Болел...
— Когда вы поступили в институт?
— Сразу как кончил школу.
— Вам было?..
— Мне было семнадцать лет...
— Одиннадцать лет учились в одном институте?
— Одиннадцать лет... Я же болел. Это разве относится к делу?
— Не относится! Просто любопытная история... Если бы вы еще работали...
— Нет, я не работал. Я учился, когда мне позволяло здоровье.
— Что же у вас со здоровьем?
— Переутомление... Мозговое что-то, нервное..
Он не производил впечатления больного, но впечатление в таких случаях может быть и обманчиво. Я пометил себе: запросить справку у врача.
— Григорий Осипович, нас интересует всего лишь один вопрос. С вами беседовали в прокуратуре, состоялась даже очная ставка. Дело, как известно, передано нам. Была докладная?
Дрогнули веки, он поднял на меня темные глаза, в них метался страх. Он лихорадочно искал в оброненных словах, в жестах моих ответ: что нам известно?
Наконец едва внятно он ответил:
— Не было докладной, Никита Алексеевич! Я не хочу, чтобы у меня были тайны от Комитета государственной безопасности.
— Не имеет смысла иметь от нас тайны. Зачем же вы дали эти показания в прокуратуре?
— Испугался... я не понял, что там произошло на нефтепроводе. Баландин мне пригрозил расстрелом...
— Вам? За что же?
— Дескать, все будет приписано мне, Чарустин большой начальник, его отведут от ответственности...
— Где происходил разговор?
— В ресторане, а потом в номере...
— Рассказывайте все...
— Вы же все знаете... — произнес едва слышно Осипов.
— Я хочу, чтобы вы до дна испили чашу, что сами себе налили. Говорите!
— Баландин сказал мне, чтобы я дал эти показания...
— Сказал?
— Он продиктовал мне докладную... Заставил меня выучить ее наизусть.
— Докладная цела? Шпаргалка, вернее.
— Она у него... Он говорил мне, что Чарустин негодяй, что его очень трудно разоблачить, что я помогу большому делу...
Я протянул лист бумаги Осипову и предложил ему написать показания.
Осипов написал, я молча отметил ему пропуск. Он встал, нетвердой походкой пошел к выходу. У двери остановился.
