свою.
— Прости. Я задумалась.
Она затушила сигарету, выкурив ее только наполовину, и скривилась, что никак не вязалось с тем довольным вздохом, который она издала после первой затяжки.
— Фу.
Она помахала рукой перед лицом, разгоняя дым. Телль подумал, не затушить ли и ему сигарету, которую только что прикурил.
— Моего врача зовут Бьёрнберг, — сказала она, откинувшись на стуле. — Он одного возраста со мной, и мы с мужем ходим к нему бог знает сколько лет. На днях он сказал, что мне недолго осталось. Это было известно. Но неожиданно оказалось слишком близко и так буквально.
Она показала на пачку сигарет.
— То, что я перешла на эти полумеры под названием «лайт», не особо помогает. Моей первой мыслью было сменить врача.
Она сняла очки и потерла глаза.
— Понимаешь? Он всегда сообщал мне только позитивные вещи, и я считала, что с ним приятно иметь дело. У меня ведь и простуды толком не случалось. Мне нравилось поговорить с ним о том о сем во время приема. Мои дети тоже к нему ходят, он о них всегда спрашивает. Помнит имена внуков и все такое. Приятно. И вдруг сообщает вот это! Я страшно разозлилась.
Голос подвел ее, и она кашлянула.
— Я подумала, что ты должен знать.
До Телля медленно доходил смысл того, что пыталась сказать ему его начальница. Без очков она выглядела удивительно беззащитной, просящей, и на секунду ему померещился страх в ее взгляде. Телль неожиданно обрадовался, что сидит, — земля в буквальном смысле уходила у него из-под ног. Он хотел как-то облегчить ситуацию, задать массу вопросов или сказать, что всему приходит конец, но достаточно хорошо знал Эстергрен, чтобы просто молчать и ждать продолжения. Она никогда не заговорила бы об этом без стопроцентной уверенности. Интуитивно он понимал: она знает, когда нужно бороться, а когда следует просто принять все как есть.
Она показала на зажженную сигарету в его руке.
— Кстати, о курении. Первые десять лет мы курили оба — я и мой муж. Потом он бросил, и последующее десятилетие читал раздражающие лекции, как это может делать только бывший курильщик, каждый раз, когда я зажигала сигарету. Последние двадцать лет он лишь бросал на меня отчаянный взгляд, как только я вставала под вытяжку, и говорил иногда: «Ты ведь знаешь, Анки, что в один прекрасный день это тебя погубит». Боже, как с ним было сложно. И в довершение всего он оказался прав.
Она печально улыбнулась.
— Всю дорогу домой из приемной врача я слушала, как он повторяет: «Я ведь говорил тебе». Прошло четыре дня, прежде чем я смогла рассказать.
— И что он тогда сказал? — с трудом выдавил Телль.
— Плакал и все проклинал. В том числе и меня за то, что не рассказала сразу. И за то, что могла подумать, будто он станет меня обвинять. Но прежде всего, как мне кажется, он проклинал то, что столько всего запланировал теперь, когда мы наконец-то должны выйти на пенсию. По крайней мере, он считает, что «наконец-то».
— А вы?
Эстергрен медленно пожала плечами, да так и опустила их.
— Не знаю, покачала головой она. — В каком-то смысле это кажется мне иронией судьбы. Или чем-то само собой разумеющимся. На самом деле у меня никогда не получалось всерьез относиться к тем планам, которые строил для нас Густав — что мы будем делать после волшебного дня шестидесятипятилетия. Путешествия в разные уголки мира, где мы не успели побывать, интересные занятия. Различные курсы. Все то время, которое у нас появится друг для друга. Понимаешь… Каким-то образом я всегда чувствовала… что это не для меня. Словно все время знала: мне не придется в этом участвовать. Как будто притворялась заинтересованной, только чтобы не расстроить его.
Она встала и прикрыла балконную дверь, не переставая смотреть на Телля.
— Словно я должна была притворяться ради него, ведь ему пришлось ждать все эти годы. На первом месте всегда была моя работа. Важнее его. Важнее детей. Когда однажды, много лет назад, он понял, что не имеет смысла больше ругаться и обвинять меня, речь все время шла о будущем: потом у нас будет время; потом мы окажемся в тишине и спокойствии; потом у нас начнется нормальная жизнь. И вдруг он столь жестоким образом узнает, что этого самого «потом» не существует. Есть только «сейчас». Потом не будет ничего.
— Это рак? — тихо спросил Телль.
Эстергрен кивнула.
— Да, уже на поздней стадии. Бьёрнберг говорил о химиотерапии, но откровенно признался, что шансы на успех минимальны.
Теллю было мучительно ощущать собственное дыхание.
— Мне жаль.
Она едва заметно кивнула. На язык просились банальности, и он ненавидел себя за то, что словами ничего нельзя изменить.
— Если я могу что-то сделать… — невольно произнес он. Ему бы очень хотелось сделать что-то, но обыденность сказанного была невыносима.
— Странно.
Она задумчиво посмотрела в окно. Над крышами домов висели темные облака и, казалось, ждали только удобного случая, чтобы раскрыться и пролить свое содержимое на город.
— Все эти годы я… не то чтобы не обращала внимания на чувства Густава, но, во всяком случае, не обращала большого внимания, меняя приоритеты. Я была бесконечно эгоистична. А сейчас его чувства — это единственное, о чем могу думать, когда я… И все равно я не умею действовать по-другому, не так, как обычно. Каким-то образом я должна следовать своему всегдашнему укладу.
Эстергрен молчала так долго, что Телль подумал, не забыла ли она о его присутствии. Потом она глубоко вздохнула и продолжила.
— Я чувствую себя предателем. Как это возможно, Кристиан? В смысле, с любовью? Ты соглашаешься прожить свою жизнь с любимым человеком, но при этом его взгляды, как правило, никогда не совпадают с твоими?
У нее покраснели щеки, возбуждение придало ей более здоровый вид.
— Наверное, все так и есть, — пробормотал Телль, понимая, что вопрос на самом деле риторический. — Любовь. Мне не так много о ней известно.
Она покачала головой.
— Теперь он считает само собой разумеющимся, что я возьму больничный и проведу свое… последнее время дома. Густав и Бьёрнберг объединились и даже не допускают мысли, будто я могу считать по-другому. А хуже всего то, что я не могу. Понимаешь? Мне следовало бы воспользоваться случаем отблагодарить Густава, показать ему, что я хочу заново его узнать, ценю его и понимаю, — нам вопреки всему удалось многое создать за эти годы, и он моя тихая гавань… Но сейчас я сильнее, чем когда-либо, чувствую потребность быть эгоисткой. Сейчас я меньше
