Не со мной так говорить, старина.
Тяжкая тишина над палубой. Они стоят попрежнему глаза в глаза.
— Куда вы собрались?
Боцманмат дрогнул скулами и отвел глаза.
— Драгуны бесчинствуют, — сказал он глухо. — Митюгова избили нагайками в кровь.
Капитан пригнулся и шагнул вперед. Руки за спиной дрогнули, выпрямились, сжались.
— В кровь? Моих матросов? Спасибо, Вавилов!
Он обнял рукой боцманмата и обернулся к толпе.
— Спасибо, братцы!
Толпа колыхнулась и застыла. Ближайший боцман, вытянувшись, ответил негромко, уже накатывая усердьем глаза:
— Рады стараться.
Обнявшая Вавилова рука нажала на плечи: он сошел.
Капитан стоял теперь один над рядами.
— Слушать меня! Вы мое слово знаете. На посадку полка надо три часа: через четыре часа драгун не будет в Кронштадте. Ни одного! Кроме тех, из раз’езда: тем место — в военной тюрьме. Сгною их в арестантских ротах. Если мне откажут, — я первый — слышите, — я первый наведу орудия на город. Командирский катер на воду!
Он приостановился, глубоко вдохнул воздух и чеканно бросил команду:
— Вольно! Разойдись по местам.
Матросы, молча, не глядя друг на друга, расходились. На мостике уже блестели снова золотые погоны вахтенного. Подошли кучкой поодаль стоявшие офицеры.
Кто-то тронул меня сзади за рукав.
— Ходу, братишка! Правым бортом, в башню... Ворочай, пока командир не приметил.
Но он приметил. Бритые губы приоткрылись — опять, как при первой встрече — холодной улыбкой.
Он подошел с офицерами. За собой я слышал быстрые уходящие шаги.
— Вы тоже на берег? Если угодно, я возьму вас на свой катер... Берг, прими командование... Я вернусь часа через два. В штабе, думаю, не будут долго ломаться: в сущности, давно пора сменить драгун свежим полком: они и на самом деле разнуздались.
— Укротил-таки, — злобно оглянул Берг быстро спускавшихся по трапу на катер гребцов.
Капитан брезгливо повел плечами.
— Все равно конец. На что они мне — «укрощенные»?..
ГЛАВА III
В НОРКЕ
С капитаном — за весь переход — мы не обменялись словом.
До вечера я пробродил по городу: у арсенала, на косе — у саперных казарм, у мола. Видел: с посвистом, с бубенцами, с «Черною галкой» прошли на погрузку драгуны. Серой громадой в ряду других, застылых на воде стальных ящиков, лежал на рейде «Громобой». Тихий.
Видимо, ушли от орудий комендоры и номера.
Еще раз посторонились... дали дорогу — «им». Формально правильно. Комитет постановил: «До общего выступления...» А если... ни сегодня, ни завтра — никогда уже, не ударят гранатным огнем броневые башни, — вдоль этих вот улочек, по которым сейчас азартно сплевывают подсолнечную кожуру кронштадтские мещаночки? Кто вернет сегодняшний — навсегда уже ушедший день?..
Сейчас, здесь, в десяти минутах отсюда, Ян, наверное, согласует с Онипкой резолюцию о роли Государственной думы, готовясь к вечернему гарнизонному собранию, а Даша дошивает на красном знамени, которое она готовит к восстанию, последнюю мишуру на кровь зовущего лозунга. Из них трех — только она одна делает дело.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Восемь. Можно уже, пожалуй, итти на ночевку к Длинному.
Из наших партиек, работающих в Кронштадте, Эля и Маргарита прописаны женами здешних легальных. Маргарита — у Арнольди. Выбрали, кажется, неудачно: что-то в Арнольди неладно: слишком революционно для революционера говорит... и глаза бегают. Или сболтнет что-нибудь вроде сегодняшнего. А сверх того — уже намекала Маргарита — пробует ухаживать, пристает. Это уже окончательно последнее дело.
А Эле повезло: Длинный, ее фиктивный муж, рабочий из здешних мастерских, — чудесный парень.
Квартира у Длинного однокомнатная, но Элин уголок отхвачен ситцевой пестренькой занавеской, обвисшей на узловатом шнуре.
Эли не было дома. Длинный ждал.
Он сидел с Василенкой (матрос 2‑й статьи, тоже партиец), наклонясь над серой шершавой четвертушкой бумаги, и тщательно лепил, одну к одной, кривые, косолапые буквы.
Василенко подмигнул.
— Как есть фабричное заведение. За сегодни — шестое сготовили: спин не разгибавши.
— Что готовите-то?
Засмеялся.
— Письма пишем из деревни — матросам да солдатам. Наша выдумка. Ну берет, я тебе скажу: прокламация перед ним — тьфу!
Он отодвинул листок дыбом и прочел, ударяя на слогах. — «А еще поуведомляем, что в деревне нашей, как по причине податей, так и земли устройства, пристав с казаками, сход собрамши всем миром, даже с малыми ребятами, по нем стреляли боевым патроном в два залпы. И убило девять человек: кума Митрия, да Федорчука Косого, да Пимена старшого, да Пимека Малых, Аграфену с дитей»... Прочтет: озвереет. Не он один — все землячество. Веди куда хошь.
— Это что же вы — из головы пишете?
— Зачем из головы! С тем, иным человечком поговоришь о родне и прочем, прозвание вызнаешь — и за упокой так их рядком и пропишешь. Из головы имя-то разве угадаешь!
— Вранье? Обманом берете?
— Зачем обманом, — нахмурился Длинный. — О податях и земли устройстве — верно, хотя и справки не спрашивай. А пристав — ежели сегодня не стрелял, завтра обязательно стрелит. Не Пимена, может, убьет — Семена: так в том нет разницы.
— Как разницы нет! Вы же в упокой кого записываете — родственников?
— Кого вызнаем, того и записываем: кто поближе, очевидное дело. Инако — не заберет. Потом, как окажет: живы — то-то радость будет. Вы, товарищ Михаил, не оспаривайте: со всех концов обдумано. Никому ничего, окроме пользы.
Он послюнил конверт и заклеил.
— Эля где?
— К вечеру быть должна. В Питер вчера уехала, за литературой да письма — такие вот — отвезти. Мы их с вокзала засылаем: на московский поезд, в вагон почтовый — чтобы с верного конца шли. В вагоне заштемпелюют: на случай чего — мысли нет: достоверность. Вы как, товарищ Михаил? Не приляжете? Устали, небось, за день-то.
— Нет, не устал.
— Я вас что спросить хотел. Как там, в Питере, слышно по старшей политической линии?
— Не понял вас, Длинный.
Он потянулся тощим, но крепким телом и встал.
— О текущем моменте. Сумно как-то стало, товарищ Михаил, со времени Думы. Раньше ясность была — по революционному действию: бей впредь до Учредительного, и все тут. А теперь не знаешь чего и хотеть: то ли думского укрепления, то ли... разогнали бы ее, Думу, к чертям в болото...
— Ну, конечно, к чертям в болото! Какая тут неясность.
Длинный покачал головой.
— Нет, вы такого слова не
