Читаем без скачивания Том 1. Стихотворения 1813-1849 - Федор Тютчев

Л.Н. Толстой отметил стихотворение буквами «Т.Г.К.!» (Тютчев. Глубина. Красота) (ТЕ. С. 146). В.С. Соловьев дал следующий философский комментарий: «Наш поэт одинаково чуток к обеим сторонам действительности, он никогда не забывает, что весь этот светлый, дневной облик живой природы, который он так умеет чувствовать и изображать, есть пока лишь «златотканный покров», расцвеченная и позолоченная вершина, а не основа мироздания» (стих. процитировано полностью), и он уточнил свою мысль: «День» и «Ночь», конечно, только видимые символы двух сторон вселенной, которые могут быть обозначены и без метафор. Хотя поэт называет здесь темную основу мироздания «бездной безымянной», но ему сказалось и собственное ее имя, когда он прислушивался к напевам ночной бури: «О чем ты воешь, ветр ночной...» (Соловьев. Поэзия. С. 474–475). Соловьев связал оба стихотворения, выявив специфическую их тему — ночного хаоса. В таком контексте он определил хаос, нарисованный в стихах Тютчева: «Хаос, т. е. отрицательная беспредельность, зияющая бездна всякого безумия и безобразия, демонические порывы, восстающие против всего положительного и должного — вот глубочайшая сущность мировой души и основа всего мироздания» (там же. С. 475). Но присутствие хаотического, иррационального начала в глубинах бытия, по мнению этого философа, придает природе свободу и силу, без которых не было бы и самой жизни и красоты.

С.Л. Франк, осмысливая философию Тютчева, рассмотрел это стихотворение в контексте с «Весной», «Тени сизые смесились...», «О чем ты воешь, ветр ночной...» (см. коммент. к стих. С. 466, 436, 396); философ задался вопросом: «Почему ночь, срывающая покров, который отделяет нас от всеединства мира, «страшна» нам, почему ночью человек стоит, «как сирота бездомный» «пред этой бездной темной», тогда как дневной покров, отделяющий человека от «таинственного мира духов», есть «земнородных оживленье, души болящей исцеленье» («День и ночь»)? Каким образом эти чувства ужаса и тоски может навевать тот «животворный океан» всемирно-божеской жизни, который только что описывался как спасение от призрачной отрешенности «частной жизни»?» Ответ, по мнению философа, заключается в том, что в самом всеединстве, с которым сливается личное сознание, «таятся две коренным образом различные стихии — светлая и темная» (Франк. С. 18). Продолжая эту мысль, Франк устанавливает ее генезис: «Космическое чувство Тютчева влечет его к метафизическому миропониманию, подобному воззрениям Якова Беме и Шеллинга, усматривавшим хаос, темное, бесформенное, роковое начало в пределах самого Божества; вселенское бытие внутренне двойственно, ибо двойственность принадлежит к самому всеединству, взаимосвязана в нем так, как день и ночь, восток и запад в своей разделенности и враждебности связаны между собою в природе» (там же. С. 20).

В.Я. Брюсов повторил то, что было высказано Дудышкиным и Соловьевым: «Тютчев особенно часто изображал в своих стихах ночь, и у него был крайне своеобразный взгляд на нее. Другие поэты не раз сравнивали ночь с каким-то темным покровом, плащом, который скрывает от взоров дневную яркость картин. Тютчев, наоборот, представляет покровом — день: под дневной яркостью, говорит он, становится невидимой подлинная сущность природы; мы ощущаем ее только ночью, когда между нею и нами нет «преграды» в виде солнечных лучей. Эту сущность природы Тютчев называет хаосом и бездной, т. е. борьбой, смешением первоначальных («стихийных») сил. При свете мы видим только ту часть мира, которая постепенно, и в течение миллиардов веков (как учит наука), пришла в некоторую стройность («гармонию»). Но остается еще безмерно большая часть вселенной, поныне находящаяся в состоянии устроения» (Брюсов. С. 22). Раньше Брюсов высказывал эти мысли в предисловии к изданию Маркса. Тогда возражал С. Адрианов («Вестник Европы». 1912. № 10. С. 407), который не соглашался приравнивать тютчевский пантеизм к буддийскому культу нирваны. Адрианов полагает, что для Тютчева приближение к хаосу не желанно, а страшно, потому что оно означает приближение к врагу: «Ясно, значит, что ночь, хаос есть нечто враждебное натуре Тютчева. Где же его друг? Он нам сам это сказал: «День, земнородных оживленье, / Души болящей исцеленье, / Друг человеков и богов!» Именно при встрече с днем, при созерцании того «покрова златотканного», который он набрасывает на «безымянную бездну», на бездну хаоса, восторгом воспламеняется душа Тютчева, и радостными гимнами в честь мироздания гремит он. Тут его осанна истинному богу его».

Автограф неизвестен.

Первая публикация — Совр. 1839. Т. XIV. С. 154–155, с подписью «Ф. Т-въ», под заглавием «Не верь, не верь поэту» (в нашем издании заглавие не сохраняется). Вошло в Совр. 1854. Т. XLIV. С. 23 (с тем же названием, но с добавлением восклицательного знака в конце); так же печаталось в Изд. 1854. С. 46; Изд. 1868. С. 51–52; Изд. СПб., 1886. С. 33–34; но в Изд. 1900. С. 126–127 — без названия.

Печатается по первой публикации. См. «Другие редакции и варианты». С. 253.

Издания различаются 14-й строкой: в первом — «Его бессмысленный народ», в следующих указанных — «Поэта — суетный народ» (в Изд. 1900 тире отсутствует). Видимо, И.С. Тургенев, готовивший Изд. 1854, счел слово «бессмысленный» слишком грубым и несправедливым определением народа. Определение смягчено, что было принято и другими издателями. Г.И. Чулков и К.В. Пигарев восстановили вариант первого издания. Отличаются издания и по синтаксическому оформлению текста. Первое издание было ближе всего тютчевской манере. В списке Муран. альбома (с. 97–98) в 14-й строке — «Его бессмысленный народ»; название сохраняется, но без восклицательного знака, слово «Поэту» с прописной буквы лишь в названии. Пунктуация близка первому изданию.

Чулков датирует стихотворение 1831–1839 гг. (см. Чулков I. С. 893), Пигарев справедливо считает, что оно, как «День и ночь» (см. коммент. С. 468), написано не позднее начала 1839 г. (цензурное разрешение Совр. — 23 марта 1839 г.).

Характеризуя мотивы любви в лирике поэта, И.С. Аксаков, одним из первых цитируя стихотворение, писал: «Прежде всего, что бросается в глаза в поэзии Тютчева и резко отличает ее от поэзии ее современников в России — это совершенное отсутствие грубого эротического содержания <...> Мы уже знаем, какое важное значение в его судьбе, параллельно с жизнью ума и высшими призывами души, должно быть отведено внутренней жизни сердца, и эта жизнь не могла не отразиться в его стихах. Но она отразилась в них только тою стороною, которая одна и имела для него цену, — стороною чувства, всегда искреннего, со всеми своими последствиями: заблуждением, борьбой, скорбью, раскаянием, душевною мукою. Ни тени цинического ликования, нескромного торжества, ветреной радости: что-то глубоко задушевное, тоскливо-немощное звучит в этом отделе его поэзии» (Биогр. С. 104). К.Д. Бальмонт сопоставляет стихотворение с однотемными — Пушкина и Лермонтова, но отдает предпочтение Тютчеву: «Натура поэта, по существу своему вольная и независимая от временных обстоятельств, не угадана здесь самими поэтами. Несколько красноречивее в смысле тонкости понимания стихи Тютчева (цитирует стих. «Не верь, не верь поэту, дева» и «Поэтам» Фета — В.К.). <...> У Тютчева и Фета мы видим психологию художественной натуры, черты интимной внутренней жизни. Художник свободен не потому, что он царь, а потому, что он стихия. Художественное творчество независимо от жизни, потому что из мертвых листьев оно умеет делать золотые узоры» (Бальмонт. С. 64–65).

Автограф — РГАЛИ. Ф. 505. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 1–2.

Первая публикация — РБ. 1858. Ч. II. Кн. 10. С. 5–6, с подписью «Ф. Тютчев». Затем — в Изд. 1868. С. 85–86; Изд. СПб., 1886. С. 115–116; Изд. 1900. С. 130–131.

Печатается по автографу. См. «Другие редакции и варианты». С. 253.

В автографе тщательно переписано на трех страницах — по две строфы на каждой, строфы отчеркнуты. Как обычно у поэта, в конце строк часты тире и многоточия, по пяти, шести и более точек. Тире, а особенно многоточия многозначительны, они как бы дорисовывают образ поэта, внутренний мир которого лишь слегка приоткрывается, но полностью не раскрыт: его «мечты», гордая боязливость, способность «боготворить» обладают таинственной недоговоренностью. В конце стихотворения указано: «(Мюнхен. 1840)».

В РБ, Изд. 1868, Изд. СПб., 1868 и Изд. 1900 — вариант автографа 3-й строки («О, не смущай, молю, поэта»), но в списке ГАРФ (Ф. 728. Оп. 1. Ед. хр. 2319. Л. 6 — 6 об.) — «О не тревожь души поэта». В 16-й строке в указанных изданиях, кроме РБ (здесь, как в автографе), — «Вся прелесть женщины мелькнет», в списке ГАРФ — как в автографе («Вся прелесть женщины блеснет»); 23-я строка в тех же изданиях — «Пускай служить он не умеет», но в автографе — «Пускай любить он не умеет». Дата и место написания стихотворения в изданиях указываются (кроме РБ). Отступления от автографа заметно меняют мысль автора. Слово «смущай» (в 3-й строке) больше соответствует нарисованному образу «гордо-боязливого» поэта, а слова «не тревожь» в данном контексте — более нейтральные, не характеризующие личность. В 16-й строке слова «блеснет» и «мелькнет» по отношению к женской «прелести» правомерны оба, и у Тютчева есть образ — «Мелькнут твои младые годы» («Русской женщине»), но в стихотворении более позднем поэт говорит о «мелькании» лет жизни женщины, о трагизме ее скоротечной судьбы. В этом же стихотворении он скорее славит женскую красоту — ее «прелесть», исполненную блеска; в стихотворении представлено не затухание женской красоты, а ее расцвет, и слово «блеснет» (как в автографе) больше соответствует мысли поэта. Особенно она изменена в последней строфе, когда вместо слова «любить» (автографа) печатают слово «служить». Поэт говорил о другом — не о «службе» (угождении, прислуживании), а о «любви»; по мысли автора, поэт не «любит» в обычном смысле слова, а больше чем любит — «Боготворить умеет он».