Конечно, и Селия целые дни проводила рядом с ним.
Она сидела на траве у его ног, устраивалась на подлокотнике большого кресла. Чоки просил Николаоса позволить и ему посидеть на траве, но Николаос пока не разрешал.
Селия все время что-то говорила Чоки. Иногда мне казалось; что она его горячо убеждает, а он с удовольствием слушает. Он уже и не нуждается в этих горячих убеждающих словах, просто ему нравится слушать, слушать…
– Интересно, что она говорит ему? – спросила я однажды Николаоса, когда мы стояли в саду поодаль.
– Что? – он стал серьезен. – Она продолжает повторять, что он никого, никогда не убивал, что он совсем новый, другой, что того злосчастного убийства не было, никогда не было.
– Жаль, что мы с тобой не догадались сказать ему такое. Может быть, можно было избежать этого страшного погребения…
– Наша любовь к нему слишком умна и логична. Он не поверил бы нам.
– Ах, Николаос, уж не хочешь ли ты сказать, что моя дочь глупа? Неужели ты до сих пор не заметил, какая это умная, начитанная девочка. Она доверила мне, что мечтает писать книги.
– Я не сомневаюсь в ее уме и способностях. Но любовь ее не знает ни ума, ни логики. И это прекрасно. Поэтому Чоки и верит ей.
Глава сто шестьдесят шестая
Вот кончилась весна и пришло теплое лето.
Чоки заметно окреп. Он уже просил позволения встать, но Николаос все не решался позволить. Удивительно, как прекрасно помогали лекарства, свежий воздух, вкусная и полезная пища.
Я уже видела совсем нового Чоки. Этого юношу я не знала. А вот Селия, казалось, ждала его. Она-то знала, что он будет таким.
И вот настал день, когда Николаос позволил своему любимому другу встать и сделать несколько шагов.
В первый раз Николаос сам поддерживал его. Ведь Чоки совсем отвык ходить, едва держался на ногах, столько времени провел в постели.
Но уже через несколько дней Селия поддерживала его, радуясь по-детски горделиво тому, что он может идти, а она помогает ему. Она все еще боялась за него и, должно быть, боялась обмануть доверие Николаоса, взгляд ее был таким бережно-тревожным. А Чоки никого не мог замечать, видеть. Он весь, всем своим существом был сосредоточен на своих, таких новых ощущениях. Он так медленно ступал. И слабая улыбка изумления озарила его лицо, он изумлялся тому, что снова может ходить, как прежде, когда-то давно.
Теперь все пошло еще быстрее. Вскоре он уже ходил сам, без поддержки. Потом стал тянуться руками, всем своим тонким телом к ветвям деревьев. Он наклонялся, садился на траву, однажды я видела, как он обеими руками ухватился за большую толстую ветку и подтянулся наверх. Потом поспели зеленые летние яблоки. Он по-мальчишески взбирался на дерево, срывал светлые плоды и бросал вниз, на траву.
Несколько раз он спрашивал нас, когда поедем в горную деревню. Он уже многое знал от Селии.
Но ведь прежде туда должен был отправиться Николаос, и не с миром…
Однажды вечером я сказала Николаосу:
– Я не могу остаться с этими детьми наедине. Я не сплавлюсь с ними. И я не знаю, справятся ли они сами с собой, даже если дадут тебе тысячу клятвенных обещаний.
– Что же?
– Пусть они обвенчаются до твоего отъезда. Николаос испытующе посмотрел на меня и согласился.
В ту ночь я о многом думала. Ведь прошло не так уж и много времени, а все так переменилось. Я еще помню, как отчаянно сопротивлялась, не, хотела любви Селии к Чоки. А теперь я сама тороплю со свадьбой…
Наутро за завтраком (теперь мы завтракали вчетвером в столовой) Николаос спросил, обращаясь к Чоки:
– Хотел бы ты обвенчаться с этой девушкой? – он указал на Селию.
Казалось бы, можно было не сомневаться в ответе. Однако Селия замерла напряженно. Она смотрела прямо перед собой, широко раскрытыми глазами, и, кажется, ничего не видела.
– Да, конечно, – радостно и открыто ответил Чоки. – Ты согласна? – Николаос обернулся к моей дочери.
– Да, – прошептала она едва слышно.
Я подумала, а я? Невольная обида закралась в мое сердце. Что бы там ни говорил Николаос, а я мать Селии. Не может мать не играть никакой роли в свадьбе дочери. И тут больно кольнула меня мысль об Анхелите и Мигеле. Ведь они вырастили мою дочь, они – ее родители. И вот она выходит замуж тайком от них. А разве они не мечтали о пышной свадьбе, о торжественном венчании?..
Но Николаос уже обращался ко мне:
– А вы, донья Эльвира, согласны выдать замуж свою дочь за моего друга Андреаса?
Казалось, и в моем ответе можно было не сомневаться. Но я уловила напряжение Селии. Чоки был радостный и спокойный.
Господи, неужели этот юноша доверяет мне больше, чем моя родная дочь? А, впрочем, что в этом удивительного? Он в чем-то лучше знает меня, в чем-то я сделала для него больше, чем для Селии…
– Да, конечно, я согласна, Николаос, – поспешила ответить я.
Вдруг Селия вскочила и выбежала в сад. Я поднялась и поспешила следом.
Она не убежала далеко. Стояла под старой яблоней. Я подошла и обняла ее.
Она не противилась.
– Ну, что ты? – заговорила я вполголоса. Нежно повернула к себе ее лицо и поцеловала в щеку. – Видишь, все хорошо…
– А… Анхела, Мигель?..
Она впервые назвала своих приемных родителей просто по именам. Это почему-то было мне больно.
– Они в конце концов согласятся, – принялась убеждать я. – Они узнают Чоки и полюбят его. И будут радоваться твоему счастью. А ты будешь счастлива, я знаю.
Она быстро обняла меня и спрятала лицо у меня на груди.
Николаос договорился о венчании в церкви на соседней улице. Мы все-таки решили пригласить друзей Николаоса и Чоки, в их числе, конечно, Переса.
– Все же это свадьба, – говорила я Николаосу. – Пусть не такая пышная и торжественная, как мечтали Анхела и Мигель, да и я сама, но все же свадьба. Пусть будут и застолье, и музыка.
Николаос пригласил цыганских певцов и музыкантов.
Так случилось, что вечером Чоки нашел меня в саду и долго, доверительно говорил со мной. Он был радостно возбужден и взволнован. Он благодарил меня, хотя я на все лады отвергала его благодарность.
– Это я должна благодарить тебя за все!
– Нет, нет, я… И он снова благодарил.
Потом он заговорил о своем детстве, вспомнил своих родителей.
– Когда я был с ними, они даже и не говорили никогда о моем будущем. Мы все были несвободны, не могли сами распорядиться своей жизнью. Почему они не дожили, не увидели меня свободным? Николаос ничего не говорил, но я знаю, их больше нет на свете… А как бы они порадовались теперь. Я был один у них… Так и не увидели меня свободным…
Я начала утешать его, говорила ласковые слова. Меня тяготила эта странная беседа, вызывала какое-то странное волнение. Я сама не понимала, почему мне неприятно и тяжело. Я, как могла нежнее, принялась уговаривать его пойти отдохнуть.
