— Потому что так, — сказал Ли, — я ничему не научусь.
Он ожидал услышать новый вопрос, но вместо этого мать сказала:
— Да. Это верно. А чему ты хочешь научиться?
— Есть ли предел.
— Того, что я могу вынести? — спросила мать и тут же поправилась: — Нет, конечно же нет. Ты имеешь в виду предел своей собственной жестокости. — Она осела на подушки, и Ли с удивлением увидел на ее лице понимающую улыбку. — Ты не Ли. Ли на заборе. Если я снова увижу, как он ходит по этому забору, хорошая порка ему обеспечена. Я его предупреждала.
Мать глубоко вздохнула и прикрыла глаза. Ли уже думал, что она засыпает — такие быстрые переходы случались с ней нередко, — но тут она вновь заговорила. В ее тонком старушечьем голосе звучала задумчивость.
— Раз заказала по каталогу кофеварку для эспрессо. Хорошенькая игрушка. Уйма блестящей латуни. Через пару недель на моем пороге возникла коробка. Я вскрыла ее, и знаешь, что там было? Ничего, кроме упаковки. Восемьдесят девять долларов за пару листов пузырьковой упаковки и пенопласт. Видимо, на этом заводе кто-то не вовремя уснул.
Она долго, с удовольствием выдохнула.
— Зачем… зачем ты мне это рассказала? — спросил Ли.
— Потому что то же самое и с тобой, — сказала мать, снова открыв огромные сияющие глаза и чуть повернув голову, чтобы на него посмотреть. Ее улыбка стала шире, обнажив пожелтевшие остатки зубов, а потом она рассмеялась. — Ты должен потребовать деньги назад. Тебя нагло надули. Ты всего лишь упаковка. Ты просто красивая коробка, в которой нет ничего.
Она смеялась, задыхаясь. Хрипло и прерывисто.
— Перестань надо мной смеяться, — сказал Ли, что вызвало у матери новый приступ хохота, и она продолжала смеяться, пока Ли не дал ей двойную дозу морфия.
Затем он прошел на кухню и выпил дозу «Кровавой Мэри» с уймой перца; его рука, державшая стакан, дрожала, как в лихорадке. У Ли было сильное желание налить своей матери кружку обжигающе-горячей соленой воды и заставить ее выпить все до капельки. Утопить ее в этой кружке.
Однако он не стал этого делать, а оставил ее в покое; целую неделю он проявлял необычную заботливость — ни на секунду не выключал вентилятор, регулярно менял матери простыни, телевизор все время работал, на столике стояли свежие цветы. И особенно он следил за тем, чтобы давать ей морфий точно по расписанию — не хотелось, чтобы приходящая медсестра случайно попала на момент ее просветления и чтобы потом рассказывала, как обращается с матерью сын. Но все его тревоги были напрасны, мать никогда уже не пришла в сознание.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Ли помнил этот забор. Он почти не помнил о двух годах, прожитых ими в Западном Баксфорте, штат Мэн. Не помнил, в частности, почему они переехали сюда, в эту забытую богом дыру, маленький городок, где у его родителей не было никаких знакомых. Точно так же он не мог вспомнить, почему они вернулись в Гидеон. Но он прекрасно помнил забор и одичавшего кота, пришедшего из зарослей кукурузы, и ночь, когда он сам не дал луне упасть с неба.
Кот приходил на закате. Когда он второй или третий раз появился у них на заднем дворе и негромко замявкал, мать Ли вышла ему навстречу. Она вынесла банку сардин, поставила ее на землю и стала смотреть, как кот крадется все ближе и ближе. Кот накинулся на сардины, словно не ел много дней — может быть, так оно и было, — и стал поглощать серебристых рыбок, резко дергая головой. Затем он довольно замурчал и втиснулся между лодыжек Кэти Турно. Мурчание было вроде как проржавевшее, словно кот давно не бывал довольным и малость разучился.
Но когда мать Ли наклонилась почесать его за ухом, кот полоснул по ее руке когтями, оставив длинные глубокие царапины. Она закричала и пнула его ногой, и он убежал, перевернув по дороге консервную банку.
Мать целую неделю ходила с перевязанной рукой, а шрамы так и вообще остались до самой смерти. Когда кот пришел в следующий раз и начал мяукать, привлекая к себе внимание, она кинула в него сковородкой, и он исчез в рядах кукурузы. За их домом было с дюжину этих рядов, акры низкорослой паршивенькой кукурузы. Родители Ли ее не сажали и никак за ней не ухаживали. Они не были фермерами и не хотели заниматься даже садом. В августе мать Ли собрала часть кукурузы и попыталась сварить несколько початков, но никто не стал их есть. Кукуруза оказалась безвкусной и жесткой; отец Ли рассмеялся и сказал, что она только свиньям на корм. К октябрю все стебли высохли и почернели, многие из них поломались и почти упали. Ли они нравились, нравился их запах в холодном осеннем воздухе, нравилось пробираться по узкому промежутку между рядами и как сухо шуршат при этом листья. Много лет позже он все еще помнил, что любил их, хотя и не мог в точности вспомнить, как ощущалась эта любовь. Для взрослого Ли Турно пытаться вспомнить свою увлеченность кукурузой было почти то же самое, как оживлять воспоминания о хорошем обеде.
Где кот проводил остальной день, так и осталось неизвестным. Он не принадлежал соседям. Он не принадлежал никому. Мать сказала, что он бродячий; это слово звучало у нее как плевок, с тем же омерзением с каким она упоминала «Уинтерхаус», куда каждый вечер заходил ее муж, чтобы выпить стаканчик (или два, или три).
У кота буквально торчали ребра, черная шерсть на бедрах протерлась, местами обнажив непристойно розовую, покрытую струпьями кожу, а его огромные, поросшие шерстью яйца болтались на ходу между задними лапами. Левый глаз кота был зеленым, а правый — белым, что придавало ему полуслепой вид. Мать велела Ли, своему единственному сыну, держаться от этой твари как можно дальше, не гладить его ни при каких обстоятельствах и вообще ему не доверять.
— Он никогда тебя не полюбит, — сказала она. — Он прошел уже точку невозврата, до которой мог еще хорошо относиться к людям. Ему не интересен ни ты, ни кто-либо другой. Не интересен и не будет интересен. Приходит он по единственной причине, в надежде, что мы ему что-нибудь дадим, и, если мы не будем его подкармливать, он перестанет приходить.
Однако он не переставал. Каждый вечер, когда солнце садилось, но облака еще были объяты закатным сиянием, кот приходил к ним на задний двор.
Иногда Ли после школы выходил на него посмотреть. Ему было интересно, как кот проводит день, откуда он приходит и куда уходит. Ли залезал на забор и шел по верхним бревнышкам, высматривая в кукурузе кота.
Он мог заниматься этим, только пока мать не увидит и не крикнет ему слезть. Забор был из толстых занозистых палок, вставленных в наклонные столбики, и окружал весь двор, включая и кукурузу. Верхняя планка была высоко над землей, примерно на высоте головы Ли, и дрожала под ним, когда он залезал наверх. Мать говорила, что дерево уже гнилое, и перекладина непременно под ним сломается, и он угодит в больницу (отец пренебрежительно махал рукой и говорил: «Отстань ты от него, пусть мальчишка будет мальчишкой»). Ли не мог отстать от забора, да и какой мальчишка смог бы. И он не просто залезал на него и ходил по нему на манер канатоходца, но иногда даже бегал, раскинув руки, словно долговязый журавль, пытающийся взлететь. Было просто здорово бегать по забору, чувствуя, как трясутся под ногами планки и бьется в жилах кровь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
