Другие города края развивались точно так же, как и Ташкент: сначала военный лагерь – затем небольшой русский городок, построенный по плану. Такие города возникли рядом с древними среднеазиатскими городами, такими как Туркестан, Чимкент, Аулие-Ата и др. Все они выглядели примерно одинаково. В этом отношении особенно интересно восприятие такого нового европейского города в сердце Азии глазами художника:
«Русский Самарканд выстроился совершенно отдельно от города мусульманского и отделяется от него аллеей, тянущейся до Регистана – это сосредоточие чудных построек, облицованных невыразимой красоты изразцами.
По всем улицам русского города посажены прекрасные деревья в два ряда у домов; у каждого ряда небольшой арык (оросительная канавка) для питания деревьев. Есть несколько прекрасных тенистых бульваров, как, например, Абрамовский (назван в честь генерала А.К. Абрамова. – Е. Г.) и два очень хороших городских сада. В особенности один из них прекрасен. Сады раскинуты по покатой плоскости, с большой мраморной лестницей, спускающейся к пруду, украшенному мраморными вазами. Прекрасные дорожки содержатся с поразительной чистотой и опрятностью… Весь город имеет вид большой благоустроенности с прекрасными извозчьими колясками»[394].
Самарканд был вторым после Ташкента городом по величине русского населения: в 1908 г. в нем проживало 11 654 русских при общем населении 80 706 человек. Более 7 тысяч русских проживало в 1911 г. в Новом Маргилане (Скобелеве) – городе, основанном специально для русских, построенном на большом удалении – 12 верст – от азиатского Маргилана. Однако и там очень скоро появилось несколько тысяч новых жителей из числа коренного населения. Практически русским был главный город Семиреченской области Верный (Алма-Ата) – в нем при общем населении 35 тысяч человек в 1911 г. русских жителей насчитывалось 26 тысяч. В других среднеазиатских городах русских поселенцев было немного. Заметный приток русских в традиционные города Туркестана наблюдается после окончания строительства первой Закаспийской и второй железной дороги[395].
И опять приходится опровергать «Историю Узбекистана», где утверждается, что «сотни местного населения были насильно переселены в другие места»[396]. Делалось это якобы для того, чтобы освободить территории для русской застройки. Однако там, где было возможно, новые города возводили на пустых площадях, но не всегда это удавалось. К.К. Пален в своем отчете пишет (у русских ревизоров не было обычая лгать): «Особенно замечается недостаток свободных земель в городах Ферганской области, где для образования русской части приходилось покупать земли у туземного населения»[397]. А «туземное население» знало толк в торговых делах.
Без преувеличения можно сказать, что в течение полувека облик традиционных среднеазиатских городов резко изменился, особенно с наступлением нового, XX в.: в домах и на улицах зажглись электрические огни, зазвенел электрический трамвай, люди стали общаться голосом, разделенные расстоянием, но объединенные телефоном, и вообще расстояния сократились с появлением железных дорог и поездов.
Сельская местность
Для колонизации огромного завоеванного азиатского пространства создания нескольких русских городов рядом или вблизи древних азиатских городских поселений было недостаточно. Необходимо было освоение обширных площадей, пригодных для жизни человека, иначе говоря, русскому флагу было нужно более прочное основание, нежели небольшие опорные пункты – русские города, иногда русские части традиционных среднеазиатских городов. Таким широким основанием могла быть численно значительная прослойка русского крестьянства.
Российский колониализм имел свою специфику, отличавшую его от, например, колониализма британского. Британцы, будучи островитянами, захватывали территории за морем и создавали там свои коронные колонии, управляемые британскими губернаторами, где создавались сельскохозяйственные плантации и предприятия по обработке местного сырья, на которых трудились рабочие местного происхождения. Только управляющие и инженеры были европейцами. Даже колониальные воинские подразделения формировались из представителей местных этносов, офицеры, естественно, были англичанами. И только в нескольких заморских колониях, где климатические условия были схожими с европейскими (Кения, Южная и Северная Родезия, некоторые другие колонии), появлялись в значительном числе фермерские хозяйства английских переселенцев.
После продажи Аляски в 1867 г. Россия не имела заморских колоний, все ее колонии на западе, юге и востоке территориально примыкали к собственно России, то есть располагались на гигантском Евразийском материке. Для России в большей степени, чем для других европейских держав, была характерна так называемая крестьянская колонизация, похожая на колонизацию Северной Америки. В.О. Ключевсий писал: «История России есть история страны, которая колонизуется»[398]. При поддержке правительства, а чаще и без таковой, всегда на свой страх и риск, русские крестьяне срывались с насиженных мест и на убогих рабочих лошаденках двигались за тысячи верст в поисках лучшей доли. Они доходили даже до Ирана, где устраивали свои поселения.
Переселение русских в Туркестан, русских крестьян в особенности, в последние 70–80 лет стало темой в высокой степени политизированной. Таковой она стала с первых же лет советских лет. Для советских исследователей этой темы обязательной нормой стало писать о русском переселенчестве как о вредоносном для коренного населения явлении. Правда, в послевоенные годы допускался для историков, исследовавших тему русской колонизации, почти объективный подход – «с одной стороны., с другой стороны». В независимых постсоветских государствах Средней Азии русское присутствие до и после большевистской революции описывается почти как катастрофа.
«Царское правительство, – писал в 1983 г. А.П. Фомченко, – не останавливалось перед открытым ограблением местного населения путем экспроприации у него годных для колонизации земель»[399]. А в 1997 г. автор из независимого Узбекистана Ф. Исхаков рисовал картину сплошного разорения местного населения как следствие переселенчества русских крестьян: «Но для коренного населения Туркестана в большей мере, чем, например, Степного края, массовый наплыв в основном неимущих переселенцев означал не только увеличение масштабов изъятия и захвата его земель, поземельного налога, кибиточной подати и других обязательных платежей, но и ухудшение положения во всех сферах жизни: рост цен на продовольствие, увеличение арендной платы за землю, поденщины, а также появление таких новых для региона видов преступлений, как разбой, кража личного имущества. Колониальные власти, конечно, принимали меры, в том числе и по расширению сети тюрем, арестных домов, но заполнялись они преимущественно представителями местных национальностей после очередных восстаний, бунтов коренного населения»[400].
С какой стороны ни глянь – все мрак.
Так писали «люди науки», а автор незамысловатого школьного учебника изложил проблему просто и кратко: «Лозунг «Туркестан для русских» полностью противоречил экономическому, политическому и культурному развитию местного населения. Переселение русского населения в Среднюю Азию отрицательно сказалось на моральной и материальной сторонах жизни местного населения»[401].
Начать с того, что автор учебника Жумабой Рахимов, для которого главный приоритет «воспитание национальной гордости, уважение к духовным ценностям и патриотизма учащихся» на уроках истории[402], – большой выдумщик: лозунг «Туркестан для русских» подразумевал ограничение или недопущение иностранного предпринимательства, но не был направлен против местных этносов, так как русские власти признавали права коренных народов, в том числе и на землю. Во-вторых, можно ли воспитывать юношество, не будучи профессионалом в своей области?
Тема колонизации русскими крестьянами так называемого сельского пространства Средней Азии очень сложная и, вероятно, требует глубокого изучения. Только приближаясь к ее освещению, я пришел к выводу, что следует доверять прежде всего наиболее достоверным свидетелям, а это – российские специалисты, назначенные изучить проблему и дать свою экспертную оценку. Такими экспертами были ревизоры Ф.К. Гирс и К.К. Пален, квалифицированные исследователи А.А. Кауфман, Н. Гаврилов, А.А. Половцев, а также видный государственный деятель, ближайший соратник П.А. Столыпина А.В. Кривошеин. В конце XIX, начале XX в. у русских специалистов, назначенных дать экспертную оценку того или иного явления, было обыкновение делать это максимально добросовестно.
