Канья сжимает трепетное насекомое в кулаке, раскрывает пальцы, и на дорожку летит пыль, кусочки крыльев, падает раздавленное тельце искусственного опылителя, занесенного скорее всего из какой-нибудь лаборатории «ПурКалории».
У пружинщиков нет души. Но они красивы.
Позади слышен всплеск – Кип, уже переодевшись, скользит под водой, всплывает, откидывает назад длинные черные волосы, улыбается и снова ныряет. Канья наблюдает за изящными движениями смуглого тела, обтянутого голубым купальником. Симпатичная девушка, на таких созданий приятно смотреть.
Через некоторое время к бассейну выкатывают самого демона. Выглядит тот куда хуже, чем в прошлый раз: от горла к уху бегут извилистые шрамы от фагана, инфекции, с которой он справляется, несмотря на прогнозы врачей. Старик сидит в инвалидном кресле, на тонкие, как палки, ноги наброшен плед.
Все-таки болезнь прогрессирует, а Канья долгое время думала, что это россказни. Она вздрагивает, глядя на обезображенного, склочного и пугающе энергичного уродца. Будет хорошо, когда демон уйдет к следующей жизни, его труп отправят в карантин и сожгут, но до тех пор пускай лекарства подольше сдерживают болезнь.
Сидящий в коляске человек – лохматая голова, кустистые брови, мясистый нос – при виде Каньи широко, по-шакальи оскаливает зубы.
– О! Мой тюремщик!
– Не совсем так.
Глядя на рассекающую воду Кип, Гиббонс говорит:
– Одно то, что вы снабдили меня этими красавицами с симпатичными ротиками, не означает, что я не заключенный. – Старик смотрит на бассейн, где плавает Кип, потом поднимает глаза на Канью. – Давно не виделись. А где же ваш достославный хозяин и повелитель, мой драгоценный сторож? Где победоносный капитан Джайди? Я не привык иметь дело со вторыми лицами… – Тут он замечает у нее на воротнике новые нашивки и, прищурясь, откидывается на спинку кресла. – Понятно. Рано или поздно его должны были устранить. Поздравляю с повышением, капитан.
Канья старательно сохраняет невозмутимый вид. Раньше переговоры с этим демоном вел Джайди – оба отправлялись в кабинет, а она оставалась у бассейна в компании тех существ, каких доктор в тот раз выбирал для своих развлечений. Капитан всегда выходил от Гиббонса угрюмо-молчаливым.
Однажды по дороге обратно Джайди чуть не разговорился, едва не высказал все, что крутилось у него на языке – открыл рот, начал протестующе: «Но!..», однако больше не произнес ни слова, хотя, похоже, продолжал разговор, вел бой, швырял в противника фразы, как мячи для такро, только игровым полем служила его голова.
В другой раз капитан вышел от Гиббонса с мрачным видом и сказал:
– Слишком опасен, нельзя его больше держать.
– Но ведь он больше не работает на «Агроген», – удивилась Канья. Джайди взглянул на нее озадаченно – сам не заметил, что говорил вслух.
Доктор – настоящая легенда, им пугают детей. При первой встрече она ждала увидеть закованного в цепи демона, но ей предстал человек, который со счастливой самодовольной улыбкой вычерпывал сердцевину из привезенной с Ко Ангрита папайи, обливаясь соком.
Канья никак не могла понять, что привело его в королевство – чувство вины или иная загадочная причина, соблазн развлечений с ледибоями, приближающаяся смерть или ссора с коллегами. Но он, похоже, ни о чем не жалел, не испытывал угрызений совести за причиненное миру зло, спокойно шутил о том, как помешал Доминго и Равиате и тем угробил десятилетний труд лаборатории доктора Майкла Пина.
Ее размышления прерывает чешир: прокравшись по веранде, тот запрыгивает на колени к Гиббонсу. Канья с отвращением делает шаг назад. Доктор, улыбаясь, чешет зверька за ухом, лапы животного постепенно меняют оттенок, принимая цвет пледа.
– Не цепляйтесь вы так ко всему «естественному». Вот, смотрите. – Старик, склонясь над чеширом, изображает урчание. Мерцающая тень вытягивает шею к его лицу, мяукает, осторожно лижет человека в подбородок, по пятнистой шкуре пробегают искры. – Кушать хочет зверушка. Удивительные твари! Если как следует оголодают, перейдут на нас и съедят, разве только мы создадим более совершенного хищника – того, кто будет пожирать их.
– Мы просчитывали такой вариант, – говорит Канья. – Пищевая сеть пострадает еще больше. Новый хищник не вернет того, что уже утеряно.
– Пищевая сеть посыпалась, когда человек впервые вышел в море, – фыркает Гиббонс, – когда зажег первый костер в африканской саванне. Мы лишь ускорили процесс. Эта ваша пищевая цепь – не более чем ностальгия. Природа… – Он презрительно морщит нос. – Мы и есть природа, каждый наш каприз, каждая малейшая потребность. Мы те, кто есть, и мир принадлежит нам. Мы – его боги. Все же ваши затруднения лишь в нежелании применить к нему всю свою силу.
– Как «Агроген»? Как «Ю-Текс» или «Ред Стар Хайгро»? Нет уж. Сколько людей погибло потому, что они применили свою силу? Эти ваши господа калорийщики уже показали, к чему ведет такой путь – люди умирают.
– Умирают все, – отмахивается доктор. – Но вы – из-за того, что цепляетесь за прошлое. Всем давно пора стать пружинщиками. Проще создать человека, устойчивого к пузырчатой рже, чем защищать его прежнюю версию. Одно поколение – и мы превосходно впишемся в новую среду. Ваши дети станут хозяевами мира. Однако вы, люди, не желаете приспосабливаться, держитесь за свою идею человечности, которая тысячи лет менялась вслед за природой, а теперь вдруг решила пойти своим путем. Пузырчатая ржа – вот наша среда. Цибискоз, долгоносики со взломанными генами, чеширы – они адаптировались. Естественной была их эволюция или нет – не важно, что вы там себе думаете. Природа изменилась. Хотим по-прежнему сидеть на вершине пищевой цепочки – станем приспосабливаться, нет – пойдем вслед за динозаврами и Felis domesticus. Эволюция или смерть – вот главный и вечный принцип. Вы же, белые кители, упрямо мешаете неизбежным переменам. – Он подается вперед. – До чего же иногда охота встряхнуть вас хорошенько! Дайте возможность – я стану вашим богом, изменю вас так, что мир вокруг станет раем.
– Я буддистка.
– Ну да, а у пружинщиков нет души, – подхватывает Гиббонс с ухмылкой, – и перерождений тоже. Значит, найдут собственных богов-защитников и уже им начнут читать молитвы и просить своих мертвых. – Он улыбается еще шире. – Может, как раз я-то и окажусь их богом и просить о спасении ваши дети станут меня. – В его глазах пробегает искорка. – Да, признаю – хочу паству побольше. Джайди был таким же, как ты, – вечно в сомнениях. Не настолько безнадежным, как грэммиты, но до божества определенно не дотягивал.
– Когда вы умрете, мы сожжем ваше тело, перемешаем пепел с хлором и щелоком, захороним, и никто даже не вспомнит, что был такой человек, – брезгливо говорит Канья.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
