Арнбьерн заставил себя выпрямиться. Он уже больше не опирался на руку.
— Кто посоветовал тебе ничего не есть? Откуда ты знал?
Торгрим взглянул в слезящиеся расширенные глаза Арнбьерна и сквозь боль и тошноту, накатывавшие на ярла, разглядел в них лишь ненависть и подозрение. Арнбьерн был потерян для него. Даже пребывай он в добром здравии, Арнбьерн не поверил бы ему. Тогрим понял, что былое доверие утрачено навсегда и его больше не вернуть. Что-то случилось. Арнбьерн не был его другом, но никогда не был и врагом. Вплоть до этого самого момента.
— Я сделаю все, что смогу, — сообщил ему Торгрим. — Я постараюсь собрать всех, кто еще может держать оружие. Мы будем драться, если дело дойдет до этого.
Развернувшись, он вышел из шатра. Часовой неподвижно лежал в луже рвоты.
Торгрим быстро зашагал вдоль ряда палаток, надеясь обнаружить хотя бы нескольких человек, которые смогут оказать сопротивление, когда к ним пожалуют убийцы из Тары, но не нашел никого, кто оставался бы на ногах.
«Хроллейф, — подумал он. — Быть может, Хроллейф еще держится». Трудно было представить себе яд или что-либо еще, способное свалить мощного и крепкого, как дуб, викинга. Но где же его палатка? Оглядываясь по сторонам, он вдруг заметил отблески света за пределами лагеря. Там поднималось от земли тусклое зарево. А вместе с ним до его слуха донесся и звук — легкое позвякивание, какое могли бы издавать крошечные колокольчики. Это был звук, который Торгрим не мог не узнать. Так звенели кольчуги на шагающих воинах. Воинах, державших в руках факелы, которые и образовали то самое тусклое зарево. Воинах, идущих добить поверженного врага.
Торгрим покачал головой, отказываясь от мысли организовать сопротивление. Это было уже бессмысленно и бесполезно, как и всегда, пожалуй.
Глава тридцать третья
Да избавят боги
Нас от злого конунга,
Что меня ограбил.
О великий Один,
Да изгонит гнев твой
Недруга людского.
Сага об Эгиле
— Грязное это дело, — проворчал Фланн. — Грязное и бесчестное.
Его кольчуга издавала своеобразный легкий металлический шелест, свойственный всем кольчугам, подобный прибою, накатывающемуся на галечный берег. Морриган и Фланн стояли на самом верху земляной стены, окружающей Тару. Вечерний бриз трепал его длинные светлые волосы, игриво сдувая их на подветренную сторону.
Морриган вздохнула. «Опять? Сколько можно говорить об одном и том же?»
Ночь стояла тихая, и по ее распоряжению в крепости соблюдали полную тишину, так что не раздавалось ни звука, несмотря на то что семьдесят воинов стояли наготове, чтобы сделать свое дело, как только распахнутся ворота. Легкий ветерок доносил до нее звуки, которые она жаждала услышать более всего. Звуки, в которых начисто отсутствовала музыкальная гармония, но которые тем не менее ласкали ее слух. Судя по ним, норманнов, числом около ста пятидесяти человек, тошнило и рвало, и они со стонами валились на землю. Сто пятьдесят грязных насильников, убийц и воров в полной мере испытали на себе эффект роскошного ужина с молочными поросятами, поджаренными на вертеле и щедро приправленными цикутой[38]. Это был рецепт, который она приберегала для самых дорогих гостей.
Ты прибегаешь к своим умениям, — продолжал Фланн, видя, что Морриган не намерена отвечать, — потому что такие понятия, как честь, тебя не интересуют. В отличие от мужчин. Мы должны были сойтись с ними на поле брани, вот это было бы честно.
Морриган отвела взгляд от лагеря норманнов и покосилась на брата, на которого падал тусклый отблеск факелов, горящих внизу и скрытых от врага стенами Тары.
«Честь? — подумала она. — Честь видеть твою голову на острие копья какого-нибудь фин галл? Честь видеть всех женщин Тары изнасилованными, а самой снова стать рабыней, с которой эти варвары-безбожники будут обращаться хуже, чем с собакой?» Но она не стала озвучивать свои мысли, потому что уже все сказала раньше и устала от бесконечных препирательств.
Быть может, ты и ценишь свою честь выше жизни всех обитателей Тары, — проговорила она наконец, — но только не я. Как бы там ни было, мы ведь не убили их. Они останутся живы. Большинство, во всяком случае.
Цикута, короткий полый стебель которой можно было с легкостью принять за петрушку, была смертельным ядом, если применить ее в нужной дозе. Но это не входило в ее намерения. Вместо этого Морриган добавила к остальным специям, которыми приправили молочных поросят, ровно такое ее количество, чтобы их враги обессилели от рвоты и потеряли способность двигаться. Как только это случится, их можно будет собрать, как рыбу в садке, но при этом они не умрут.
Оставить их в живых она согласилась главным образом ради Фланна. Задуманное предательство, притворная добрая воля и отравленное угощение совсем не понравились ее брату, и он неохотно смирился с необходимостью только потому, что в противном случае норманны вошли бы в Тару, сея смерть и разрушения. Но Фланн не позволил Морриган просто взять и убить их. Ради своей чести, понятия совершенно абсурдного с точки зрения Морриган, он не мог допустить подобного злодейства. Именно поэтому Морриган беспокоилась, что Фланн никогда не станет настоящим королем. Она была уверена, что Маэлсехнайлл мак Руанайд на его месте вовсе не терзался бы угрызениями совести, а напротив, с восторгом смотрел бы, как его враги умирают в страшных мучениях.
Итак, фин галл была уготована участь пленников, а не корма для ворон. А еще в глубине души Морриган сознавала, что непреклонное упрямство Фланна в этом вопросе принесло ей облегчение. Фин галл были язычниками, убийцами, проклятыми Господом, но тем не менее при мысли о том, чтобы хладнокровно прикончить их всех разом, Морриган становилось не по себе.
Несмотря на все свои неблаговидные деяния, в которых она зачастую не призналась бы и на исповеди, она все-таки лелеяла надежду, что получит прощение и попадет в рай. Правда, надежда эта становилась все более призрачной по мере того, как она втягивалась в борьбу за то, чтобы удержаться на троне. Если по ее вине все эти люди — тоже, очевидно, создания Божьи — умрут в мучениях, то спасение ее души отдалится еще на один шаг. Поэтому она и согласилась всего лишь подорвать их здоровье и обессилить, чтобы потом взять в плен. За одних будет получен выкуп, других продадут в рабство, но почти все они останутся живы.
Морриган вновь перевела взгляд на лагерь фин галл, разбитый за городскими стенами. Было уже темно, так что людей в нем она не могла рассмотреть при всем желании, но звуки рвоты, стоны и крики боли за последние несколько минут стали определенно громче. Следовало тщательно рассчитать время. Если ее люди выдвинутся из крепости слишком рано, то у норманнов еще могут найтись силы для оказания сопротивления. И наоборот, если она станет выжидать слишком долго, то фин галл могут оправиться настолько, что разбегутся и скроются. И тогда ей придется призвать на помощь гончих собак.
