Люди мылись вместе в бане, не испытывая при этом стыда. Это свидетельство временной архаизации сознания, временного отступления завоеваний цивилизации в тяжелейших блокадных условиях. Официальный дискурс мог допустить архаизацию бытовых практик советских людей во время блокады (они питались травой и кореньями, растапливали снег, чтобы добыть воду), но не архаизацию сознания и потерю «цивилизованного» облика. Признание этого вступало бы в противоречие с утверждением, что ленинградцы боролись за «право оставаться человеком», и выигрывали эту борьбу.
Современный блокадный дискурс
Героизм и трагедия остались основными составляющими официального дискурса блокадной памяти и до нынешнего времени. Однако в постсоветский период появились возможности открыто говорить о том, о чем раньше приходилось умалчивать. И все-таки живая память блокадников хранила трагические воспоминания, которые теперь все больше звучат на радио, в документальных фильмах, публикуемых воспоминаниях. Полтора года назад в Музее обороны и блокады Ленинграда прошла выставка, на которой были представлены документы НКВД о судебных процессах над уличенными в каннибализме. Тема каннибализма и трупоедения присутствует и в газетных публикациях, и, поднимая ее, газеты обращаются к воспоминаниям свидетелей блокады: «Во дворе нашего дома была траншея-щель по пр. Шаумяна, 2, куда мы прятались от обстрелов. Помню, там было темно, сыро и жутковато, и все же мы прятались при сильных обстрелах. Однажды, попав туда, я села на что-то мягкое, а когда обстрел закончился и посветлело, то увидела, что мы сидим на трупе, он был завернут в одеяло. Трупы в то время были везде, даже прямо на улице около нашего дома, голые они лежали с уже вырезанными мягкими местами» (из воспоминаний Лидии Кононовой, актрисы Театра музыкальной комедии; см.: Я плакала 1999). То же касается и случаев мародерства или спекуляции: «Мы вернулись в Ленинград. Наша квартира была незаконно занята маленькой женщиной, нажившей в блокаду на мучной мельнице. Мы вошли в нашу квартиру – и ахнули! Это был просто антикварный магазин или музей: картины, хрусталь, бронза, скульптуры, мебель, даже почему-то стоял зубоврачебный кабинет с бормашиной – чего только не было!.. Мой отец спокойно и деловито стал выкидывать с помощью брата-композитора все чужое, нечестно нажитое добро на лестницу» (из воспоминаний кандидата искусствоведения Эвелины Томсинской; см.: Невыдуманные рассказы 1999).
Именно в постсоветское время наблюдается большой всплеск интереса к воспоминаниям блокадников, то есть к их живой памяти, к тому, что долгое время эта память хранила и не могла высказать. Воспоминания блокадников все чаще и чаще печатают в газетах, в сборниках. Обращение к их памяти стало наглядным свидетельством наличия разрыва между сложившимся дискурсом и памятью свидетелей. «Устная история подставляет общественности зеркало, в которое бывает страшно заглянуть. А дискурсивная потребность в таком зеркале возникает в тот момент социальной истории, когда резко возрастает необходимость выровнять баланс между искаженной версией официальной истории и коллективным или групповым опытом переживания этой истории» (Мещеркина 2003:351).
К сожалению, цель обращения к этой памяти – не всегда исключительно «терапевтическая». Память о блокаде активно используется как орудие в нынешней политической борьбе, к которой непосредственное отношение имеют и современные журналисты. Иногда память о блокаде используется ими как аргумент для критики прежнего тоталитарного режима – трагическая судьба ленинградцев в блокадные дни ставится в вину сталинской власти, не сделавшей возможного для того, чтобы этого не случилось, и эта критика доводится иногда до утверждения о сознательном желании Сталина погубить Ленинград. В таких случаях в воспоминаниях блокадников журналисты ищут чаще всего наиболее «горячие» факты. Сотрудники телекомпании НТВ-Петербург, приехавшие снимать репортаж о проекте Европейского университета «Блокада Ленинграда в индивидуальной и коллективной памяти жителей города», прежде всего захотели снять рассказ блокадницы о публичных казнях немецких военачальников, происходивших после войны в Ленинграде.
Иногда журналисты обращаются к блокадной памяти с целью критики нынешней власти – тогда в центре их внимания оказывается образ обездоленного блокадника, и акцент делается на сегодняшнем материальном положении тех, кому пришлось пережить столько трагического (см. например: Ничье старичье 2001).
В эпоху, начавшуюся приблизительно с 1962 года, когда тема трагического вошла в блокадный дискурс, интерес к живой памяти свидетелей тоже был достаточно велик. Издавались сборники воспоминаний, «Блокадная книга» была написана на основе как дневников, так и устных свидетельств, записей разговоров Д. Гранина и А. Адамовича с блокадниками. Значительная часть разрыва была преодолена еще тогда, когда власть позволила частично «выпустить пар», но напряжение еще оставалось – в какой-то мере оно не ушло и с исчезновением цензурных запретов и табуированных тем. Люди, которые получили сейчас возможность рассказать о том, что помнили, но раньше не могли описать открыто, возможно, преодолели разрыв между памятью о своем опыте и официальной версией истории блокады. Но открытым остается вопрос: есть ли сейчас в официальном дискурсе место воспоминаниям тех блокадников, чей опыт не описывается в рамках истории блокады как исключительно героической борьбы?
Примечания
1 В 1947 году вышел посвященный обороне Ленинграда роман Веры Казимировны Кетлинской «В осаде», в 1948 году он был награжден Государственной премией СССР.
2 До этого времени в «Правде» обычно помещалась лишь небольшая заметка о прошедшем в Ленинграде праздновании.
3 Леонид Александрович Говоров находился на Ленинградском фронте с апреля 1942 года. Сначала он был командующим группой войск, а с июня 1942 года – командующим фронтом; именно он руководил операциями по прорыву и снятию блокады.
4 Фильм снят на Ленинградской студии кинохроники, режиссеры фильма – В. Василенко и В. Соловцов.
5 Фильм снят на Ленинградской студии документальных фильмов.
6 Режиссер И. Гутман, сценарист В. Кузнецов, фильм третий из серии «Люди-легенды».
Николай Ломагин Дискуссии о сталинизме и настроениях населения в период блокады Ленинграда
Историография проблемы
Всестороннее изучение настроений и системы политического контроля в советский период в течение долгого времени было запретной темой в отечественной историографии. Как отмечает Т.М. Горяева, в обществе, в котором всячески камуфлировалось наличие разветвленной системы политического контроля, любые попытки ее изучения даже в исторической ретроспективе рассматривались как вероятность возникновения нежелательных аллюзий (Горяева 2002: 23). К тому же важно учитывать и большие сложности, связанные с изучением настроений. Дело в том, что многие духовные процессы, как сознательные, так и неосознанные, не оставили после себя никаких материальных свидетельств. Как отмечал Д. Тош, «любой исторический персонаж, даже самый выдающийся и красноречивый, высказывает лишь ничтожную часть своих мыслей…; кроме того, на поведение людей зачастую больше всего влияют убеждения, принимаемые как должное и потому не находящие отражения в документах» (Там же, 155). К этому следует добавить, что одним из важнейших условий выживания в период сталинизма, как показывают интервью с бывшими советскими гражданами в рамках Гарвардского проекта1, было выпячивание лояльности режиму. Это нашло отражение в выступлениях на митингах, партийных собраниях, в некоторых письмах «во власть», а также жесточайшей самоцензуре. «Держи язык за зубами, не болтай, а если хочешь большего – хвали Сталина и партию», – таков был рецепт самосохранения, повторявшийся многими респондентами Гарвардского проекта (см., например: Harvard Project I/7:18; IV/30: 22; IV/41: 21). По мнению одного из них, отличительной особенностью советских людей была глубокая пропасть «между внешней и внутренней жизнью». В своем большинстве «они говорили то, чего на самом деле не думали, и не говорили того, в чем, напротив, внутренне были уверены» (Ibid III/25:48).
Отечественная историография блокады до недавнего времени развивалась в общих рамках советской литературы о Великой Отечественной войне. Используя предложенный в начале статьи метод рассмотрения историографии советского общества прежде всего как смены исследовательских парадигм, мы можем констатировать, что вся литература о блокаде Ленинграда до конца существования СССР определялась господствовавшей коммунистической идеологией и степенью относительной либеральности режима, позволявшего историкам в отдельные периоды браться за новые доселе запретные темы. Однако существенным отличием отечественных (главным образом, ленинградских) историков, работавших в советское время, было то, что им удалось в мельчайших деталях раскрыть эпическую сторону битвы за город, показать героизм и трагедию Ленинграда. Не претендуя на детальное рассмотрение всей историографии битвы за Ленинград, которое отчасти уже нашло свое выражение в работах В.М. Ковальчука, А.Р. Дзенискевича и В.П. Гриднева, выделим несколько важных, на наш взгляд, этапов изучения избранной темы.
