– Ты молодчина, Жуков… – восторженно сказал он и тронул за руку. – Вернемся… оставайся жить с нами…
– Я по садам понимаю… – оживился Жуков. – Можно, ваше благородие, такой сад разделать… и доход будет, и всякое удовольствие!
…Да, сады хорошо разделывать… – представилось в этой черноте Сушкину. – Вишни, белые деревья… птицы березы любят… Но это все было раньше, а теперь суд идет… Кто-то кого-то судит и неизвестно за что…
– Эх, Жуков! Так ты любишь сады разделывать?
– Так точно, ваше благородие… я по садам больше.
– Ну, а с женой как?
– Жена-то в Москве оказалась… только в Москве ее не нашел. Все кварталы обошел – не нашел. А тут и срок кончился.
– Не нашел?
– Никак нет, ваше благородие… не нашел. Адрест, что ль, напутали! такой и улицы нет: Дудкина улица, дом Сапогова.
– Дудкина улица… Да, такой нет.
Поглядел на Жукова – не видно было его лица. Выехали на Мироносицкую. Дом с высокими елями спал. Сушкин поглядел на темные окна…Дудкина улица… прощай!
– Ничего, Жуков… пройдет, все пройдет! это все маленькое.
– Так точно, ваше благородие… пройдет. Утрясется.
– Утрясется?! Да, это ты верно… утрясется. Вот! Подумал – и словно поставил точку.
Все пройдет. И фабрики эти с клетками, и подлая красная вода, и гнилые домишки… все пройдет. Все промоется, продерется с песком и будет чисто и ровно. Утрясется.
Остался городок в темной низине, и пошла ровная дорога.
Пошла и пошла – полями, лесами, громыхающими мостами, снежными деревнями и городками в огнях и тьме. В сумеречных днях бежала она под серыми облаками. В ночном реве и в ветре бежала и бежала она, железная и прямая, с которой уже не свернешь, не остановишься, не подождешь попутчика. Не крикнешь, – сворачивай, там! – и не услышишь песни. Все вперед и вперед, к новому дню, который неизвестно как называется… Только струится свинцовая муть: ни утро, ни вечер, – те же серые сумерки.
И день, и еще день глядел Сушкин в струившуюся свинцовую муть, и напрасно заговаривал с ним юный безусый прапорщик. Что может он знать, этот славный румяный юноша, у которого сердце тревожно бьется, а глаза любопытны-детски? Мечтает о величественном и жутком, от чего заливает сердце? Словно на пир спешит, а там и нет никакого пира… Там Суд. Судят там эту проклятую свинцовую муть и старательно уминают в форму. И небо судят, которое манит обманчиво и которого нет нигде. Старик плетется с салазками… И его судят, и всех, и все… И он попал в петлю со своими салазками… и деревни, и сараи в соломе… и дети… Все под огонь, в огонь! Города и леса с тихими ландышами, и башни, и храмы, на которых потемнели кресты… В огонь! Дети кричат, бегут голышами по снегу… – в огонь, все в огонь…
– Огонь! – крикнул Сушкин.
Сильный толчок от груди в голову вскинул его на койке. Он посмотрел в испуге, а лежавший против него офицер-мальчик сказал тревожно:
– Вы сейчас кричали во сне…
– Да… – сказал неопределенно Сушкин.
Мигали огоньки за окном. Проплыла темная башня. За окнами шумели ноги и голоса.
…А ведь это та самая станция, – подумал Сушкин, присматриваясь, – где пряниками торгуют…
И резко задернул шторку.
– Кажется, здесь какими-то особенными пряниками торгуют… – сказал прапорщик, заглядывая за шторку. – Не знаете?
– Знаю, как же… – с раздражением сказал Сушкин. – Тут красавица в рыжем мехе… Поглядите на красоту с хвостом.
– Как с хвостом? – недоверчиво усмехнулся прапорщик.
– А так… – усмехнулся и Сушкин. – Стоит красота и хвостом играет. Последняя красота… Там такой красоты не увидите…
– Интересно… – все еще сомневаясь, сказал прапорщик и пошел.
Странное чувство, не то беспокойство, не то тоска, но что-то неприятно-волнующее охватило сейчас же Сушкина, как только ушел прапорщик. Не хотелось идти на станцию – казалась она ему такой неприятной, вызывала воспоминания. Но он все же пошел, чтобы избыть овладевшую им тоску: быть на людях.
Все было то же, как и в тот вечер. Белые повара за окнами, козыряющие солдаты, домик в березах. И даже часовой с шашкой у груды ящиков. И опять небо в звездах. Будто нарочно: все было облачно, а теперь для этой станции – звезды!
Прошел мимо окна, в которое было видно продавщицу. Так же она стояла за прилавком и вертела шеей. Прошел и захотелось опять взглянуть. Вернулся и посмотрел, – и вздрогнул от неожиданности: у прилавка стоял Шеметов. Смутно сознавая, что этого-то он и хотел и ждал все эти дни томленья, Сушкин быстро вошел в вокзал. Да, Шеметов. Тот стоял к прилавку спиной и как будто смотрел к дверям.
– Здравствуйте, капитан! – нервно, чеканным голосом сказал Сушкин, четко прикладывая руку и звякнул шпорой.
– Аа… – вовсе и не удивился Шеметов и пристально, что-то припоминая, всматривался… – Вы что… хворали?
– Нисколько… должно быть, устал немного… – смутился Сушкин.
– Изменились… – вдумчиво, изучая, вглядывался в него Шеметов, и Сушкин почувствовал, что Шеметов как будто знает. – Ну… ничего… окрепнете.
И потрепал по плечу. Пригляделся и Сушкин: лицо Шеметова еще больше осунулось и пожелтело.
– А я тогда и не простился с вами… – сказал он, хотя думал сказать другое.
– Помню, вы так крепко спали тогда. Но мы, очевидно, очень хотели встретиться… и встретились. Это бывает часто. Пряники покупать? Пряники добрые…
И тут увидел Сушкин, что Шеметов ест пряник.
– Да нет, не пряники… – озабоченно сказал он, занятый одной мыслью.
Продавщица улыбалась прапорщику, который все забирал коробки. Взглянула на Сушкина, узнала – и ему улыбнулась, словно хотела напомнить, как они тогда славно поговорили.
– Да что с вами такое? – спросил, пристально всматриваясь, Шеметов.
– Да ровно же ничего! Мне бы хотелось еще поговорить с вами… – взволнованно сказал Сушкин. – У вас не свободно в купе?
– Битком.
И тут Шеметов посмотрел так, что Сушкину стало ясно, что тот все знает.
– Вот что, капитан… большая просьба… мне бы хотелось быть с вами… у вас…
– Гм… – выразительно посмотрел Шеметов, словно хотел сказать: понимаю. – Охотно, если устроите. Пожалуйста. Вот тогда-то и поговорим, голубчик… Ну, отправляемся?
И Шеметов особенно крепко пожал руку. Пошли к вагонам.
– Только помните… блиндажей! И помахал пальцем.
– Вот! – крикнул Сушкин, догоняя вагон.
Лег на койку. Тревога прошла, не было и тоски. Спокойствие безразличия явилось к нему – не жаль ничего, ни по чему не грустно. Словно замкнулось и округлилось то, что нужно было округлить и замкнуть.
И воли никакой не нужно. Что это? Или уж не осталось никакой жизни? – спросил он себя. – Пусть, все равно. Это лучше, чем мучиться. Отдаться и течь, а там как-то все взвесится и распределится. Да… утрясется. Вот. А маму жалко…
Стал забываться и услыхал жеванье. Прапорщик лежал на спине и ел пряник. Почувствовал, что на него смотрят, быстро проглотил и сказал:
– А правда, какая эффектная женщина! А глаза…
– Как небо… – подсказал Сушкин.
– Да, удивительные глаза. Не хотите ли? очень хорошие…
– Нет, спасибо. Спать, спать и спать!
Сушкин отвернулся к стене и начал считать до тысячи. Считал очень долго.
1916
Неупиваемая чаша
Дачники с Ляпуновки и окрестностей любят водить гостей «на самую Ляпуновку». Барышни говорят восторженно:
Удивительно романтическое место, все в прошлом! И есть удивительная красавица… одна из Ляпуновых. Целые легенды ходят.
Правда: в Ляпуновке все в прошлом. Гости стоят в грустном очаровании на сыроватых берегах огромного полноводного пруда, отражающего зеркально каменную плотину, столетние липы и тишину; слушают кукушку в глубине парка; вглядываются в зеленые камни пристаньки с затонувшей лодкой, наполненной головастиками, и стараются представить себе, как здесь было. Хорошо бы пробраться на островок, где теперь все в малине, а весной поют соловьи в черемуховой чаще; но мостки на островок рухнули на середке, и прогнили под берестой березовые перильца. Кто-нибудь запоет срывающимся тенорком:
«Невольно к этим грустным бере-га-ам…» – и его непременно перебьют:
– Идем, господа, чай пить!
Пьют чай на скотном дворе, в крапиве и лопухах, на выкошенном местечке. Полное запустение – каменные сараи без крыш, в проломы смотрится бузина.
– Один бык остался!
Смотрят – смеются: на одиноком столбу ворот еще торчит побитая бычья голова. Во флигельке, в два окошечка, живет сторож. Он приносит осколок прошлого – помятый зеленый самовар-вазу и говорит неизменное:
«Сливков нету, хоть и скотный двор». На него смеются: всегда распояской, недоуменный, словно что потерял. И жалованья ему пять месяцев не платят.
– А господа все судятся?! – подмигивая, удивляется бывалый дачник.
