выглядит в этот момент.
— Я сохранял то, что важно для меня.
Она вопросительно выгибает бровь.
— Блокнот, — говорю я, удерживая ее взгляд.
Мне удалось сохранить оба. Еще я забрал блокнот по объекту 6, со всеми моими записанными находками и набросками Блейкли, а также страницами, которые она написала, находясь в плену, — те, которые я хранил в своем дневнике.
Я бы не смог смириться с тем, если бы они сгорели.
Когда она изучает мои черты, ее глаза прожигают насквозь мой фасад, думаю, она все понимает.
Она обращает внимание на мою руку и начинает снимать повязку.
— Не нужно мочить ее.
После того, как она снимает повязку, я опускаю ее ноги на пол. Тщательно снимаю с нее остальную одежду, прежде чем снять другую повязку, обернутую вокруг моей икры.
Ее пристальный взгляд прослеживает синяки и царапины на моей груди от ее ногтей. На моем лице следы от ее кулака. Мы оба покрыты ушибами и травмами. Наши тела — холст страсти и насилия.
Любить измученных можно только терпя их боль.
Я тащу ее в душ и целую под струями воды, как целовал под водопадом. Целую ее так, словно мне не хватает воздуха, словно я тону, и она — единственный источник кислорода в воде.
И она целует меня в ответ с такой силой, что хватило бы на проливной дождь.
Теплые струи обжигают свежие порезы, моя икра горит, когда вода промывает открытую рану, разбрызгивая бледно-красную кровь вокруг.
Я обнимаю ее за талию и прижимаю спиной к кафелю. Когда она обвивает руками мою шею, ее груди соблазнительно прижимаются ко мне. Провожу пальцами вниз по изгибу бедер и прижимаю свой пульсирующий член к ее тазу, постанывая ей в рот от ощущения ее жара. Ее киска полностью обнажена, и это так чертовски приятно, буквально сводит с ума от желания.
Чуть сгибаясь в коленях, я просовываю член между ее бедер, скользя по ее гладким, влажным губам.
Ее хриплый стон вырывается наружу, мучая меня, бедра соблазнительно покачиваются, пытаясь затащить меня прямо за грань здравомыслия.
Я просовываю руку под ее колено и раздвигаю ноги. Она опять дергается вперед, это сексуальное движение умоляет меня погрузиться в нее.
Обхватываю сзади за шею и наклоняю ее лицо к своему.
— Просто скажи мне одну вещь, — говорю я, а она шепчет мольбу.
Моргает, глядя на меня, капли воды соблазнительно стекают по ее лицу. В ответ на ее напряженное молчание я прерывисто вздыхаю.
— Мы занимаемся любовью?
Она с усилием сглатывает.
— Алекс…
— Скажи, что любишь меня.
Ее взгляд скользит по моему лицу, потом в сторону.
— Господи, Блейкли. Скажи мне, что ты хочешь нас…
— Я не хочу делать это в одиночку, — признается она.
Жгучий уголек сожаления сжимает мое горло. Я сделал это с ней; я сделал ее одинокой, страдающей от болезни, от которой никто на планете никогда не страдал. Пока она не адаптируется, я с готовностью приму ее оскорбления. Какая-то больная часть меня согласна даже на такое.
И это единственная причина, по которой я могу оправдать свои дальнейшие слова.
— Думаешь, я хотел этого? Хотел влюбляться в тебя? Я ненавидел себя за слабость. Даже хотел, чтобы лечение убило тебя, лишь бы ты больше не искушала меня.
Я ожидаю, что она будет выглядеть такой же пораженной, каким я себя чувствую от этих слов. И все же, когда она поднимает на меня взгляд, черты ее лица мягкие.
— По крайней мере, ты наконец-то честен, — говорит она. — Это самая здравая вещь, которую я когда-либо слышала от тебя.
Я выдыхаю грубое ругательство, мои легкие горят. Обхватив ее лицо, я притягиваю ее рот к своему, ощущая неистовую потребность заставить ее почувствовать мою пытку, показать, как мой монстр сотрясает клетку.
— Когда все закончится, — говорю я, обнажая правду, которой она жаждет, — я хочу, чтобы ты вырезала мое гребаное сердце этим лезвием бритвы.
По крайней мере, тогда она отомстит, а я смогу спокойно умереть, очарованный ею.
Потому что для меня есть только она. Больше никого не будет.
Лишь она.
Легкое подрагивание губ выдает ее нерешительность, но, прежде чем я успеваю полностью осознать, что она чувствует, она прижимается своим ртом к моему. Поцелуй — как нападение. Она наказывает мои губы, которые и так уже много часов страдали от насилия.
Я прижимаю ее к кафельной стене, когда она обхватывает ногами мои бедра, сливая наши тела в одно целое, пока никто из нас не остановился.
Вхожу в нее по самый лобок, пытаясь прогнать боль и сожаление, угрожающие разорвать меня на части.
Я знаю, что нужно сделать — и, боже, она будет презирать меня еще больше, но я видел сомнение в ее зеленых глазах. Я знаю, что творится у нее в голове.
Придется надеть свою шляпу злодея, чтобы обезопасить ее.
Темнота давит на нас, укрывая от прошлого и будущего. Это мгновение создано только для нас. Мы становимся переплетением конечностей и отчаянных прикосновений, борясь за близость, преодолевая барьер нашей плоти.
Я рычу, когда врываюсь в нее, жалея, что не могу залезть в нее полностью.
— Я хочу большего, — говорю я. Двойной смысл моих слов тянет за последнюю ниточку, разрушая терпение.
Но на этот раз я хочу ее в своей постели. Тащу ее мокрое тело в спальню. Ее ноги остаются сомкнутыми вокруг моих бедер, когда я опускаю нас на матрас, наша кожа скользкая и разгоряченная, ее тело приглашает меня войти глубже, когда я завладеваю ее губами в жестоком поцелуе.
Я борюсь с гравитацией, входя в нее. Погружаюсь в нее так глубоко, что мир исчезает, оставляя нас в огненных муках боли и тьмы.
ГЛАВА 36
ШЛЯПНИК
БЛЕЙКЛИ
Утреннее солнце — это луч лазера, который хочет поджарить то, что осталось от клеток моего мозга. Двух часов сна недостаточно, чтобы нормально функционировать, особенно когда каждое мгновение было потрачено на издевательства над моим телом, причем в большем количестве способов, чем я могла бы перечислить при свете дня.
Какая-то часть меня чувствовала себя виноватой, когда я выходила из квартиры Алекса. Я никогда не верила в то, что можно лгать самой себе; на самом деле, не знала, что это возможно. И всегда жалела людей, которые так делали. Тревожная правда в том, что я чувствовала комфорт в его руках, в его постели. Я чувствовала себя в безопасности в его объятиях под струями душа, защищенной. Но это так извращенно, будто жертва влюбляется
