— Вы поднимете руку на женщину? — бравируя, фыркнула Атенаис.
— Нет, я предоставлю это палачу!
— Палачу?
— Разве не палач совершает правосудие над отравителями?
— Теперь я говорю вам, что вы лжете!
— Мадемуазель де Фонтанж стояла на пути вашего честолюбия, и вы стали причиной ее смерти. Доказательство я храню в этом медальоне, где находится ваше письмо к Пьеру Лесажу, у которого вы просите яд.
При виде медальона маркиза отпрянула.
— Сударыня, — холодно продолжал Жоэль, — должен сообщить, что у себя на родине я вот этими руками однажды задушил бросившегося на меня волка. Так что давайте покончим со всем этим. Скажите, где моя жена, и я обеспечу вам безнаказанность, вернув эту бумагу. Если же вы будете упорствовать, то клянусь Богом, что завтра же собственноручно передам письмо королю, предварительно во всеуслышанье разгласив всю историю Парижу. В результате дворянство и народ потребуют, чтобы специальный трибунал отправил вас в темницу, где погиб Лесаж, покуда снова разожгут такой же костер, какой превратил Ла Вуазан в пепел!
— Но я не имею отношения к похищению госпожи де Локмариа. Пойдите и спросите о ней у испанского посла, который выступает в этом деле агентом его величества, — он желает сделать вашу жену королевской любовницей!
— Как, мой покровитель, герцог д'Аламеда в заговоре с королем… Боже мой! Где сейчас король? Где Аламеда? Где Аврора?
— Вероятно, они в замке Марли. Дама на охоте почувствовала себя плохо, и герцог распорядился перенести ее в купленный им летний дом неподалеку от замка.
— Достаточно! — прервал Жоэль. — Я знаю все, что вы можете сообщить мне.
Он вспомнил предсмертные слова Эстебана, и заговор во всех деталях предстал перед его мысленным взором.
— Как добраться до летнего дома? — осведомился Жоэль, к которому сразу же вернулось самообладание.
— По тропинке мимо тех скал — это займет около двадцати минут.
— Благодарю вас! — Сорвав с шеи медальон, он бросил его маркизе. — Как видите, я держу слово, сударыня.
Вынув из ножен шпагу, Жоэль, не оборачиваясь, двинулся вперед твердым и быстрым шагом, встряхивая локонами, словно лев гривой.
— Теперь довести борьбу до конца должны мы трое, — бормотал он. — Я, король и герцог!
Глава XXX
СМЕРТЬ АРАМИСА
Оставим короля и его придворных ужинать в Марли за небольшим столом, накрытым для его величества и немногих избранных, и обсуждать небольшой инцидент, прервавший охотничьи забавы.
Отправимся теперь в апартаменты, куда был запрещен вход даже завсегдатаям дворца. В этом убежище король становился простым смертным.
Здесь мы найдем Аврору. Во время пикника, происходившего перед тем, как спустили гончих, герцог д'Аламеда подошел к госпоже де Локмариа.
— Что с вами, дитя мое? — ласково спросил он. — Вы выглядите больной. Вам нехорошо?
— Нет, ничего страшного. Не беспокойтесь — мне просто слегка не по себе.
— Тогда вам следует принять возбуждающее средство, чтобы не испортить охоту.
Он сделал знак дворецкому.
— Надеюсь, вы не откажетесь выпить за доброе здоровье и скорое возвращение нашего друга Жоэля?
— С удовольствием, монсеньер.
Таким образом Аврора выпила предложенное Арамисом вино, куда был подмешан наркотик. Через несколько часов разразилась буря, и испуганная королева приказала своим дамам немедленно возвращаться в Сен-Жермен.
Аврора пыталась не отставать от других всадников, но ею овладела внезапная слабость. У нее не было сил ни править лошадью, ни остановить ее. Крик о помощи замер на устах. Она уже падала с седла, когда наблюдавший за ней с некоторого расстояния Буалорье подбежал и подхватил ее на руки с помощью двух лакеев.
Теперь Аврора лежала в большой кровати, защищенной голубыми бархатными занавесами с серебряными кистями и отделенной позолоченными перилами от остальной части комнаты. Помещение освещала серебряная лампа на столе, за которым сидел герцог д'Аламеда. Наконец, он поднялся и, взяв лампу, подошел к кровати взглянуть на девушку.
— Прекрасная статуя из розового мрамора! — пробормотал он, возвращаясь на место. — Через час действие наркотика закончится. Почему задерживается король? Неужели он до сих пор не завершил свой ужин? Оказывается, Жоэль все еще жив и пишет жене нежные послания! Безусловно, он обожает ее, а моя будущая фаворитка отдаст за него последнюю каплю крови. Ну что ж, это не так уж плохо, потому что пригрозив открыть мужу ее позор…
Арамис прервал фразу и заговорил вновь, словно возражая невидимому оппоненту.
— Согласен — это жестоко и гнусно! Против подобного недостойного плана возмутились бы возвышенное благородство Атоса, простодушная честность Портоса, и отвага и прямота д'Артаньяна. Да, д'Артаньян поклялся бы всеми клятвами из своего гасконского лексикона, что мои действия позорны и бесчестны. Атос презрительно скривил бы губы и произнес лишь одно слово: «Фи»! Добрый Портос ничего бы не сказал, но его честная физиономия расширилась бы от удивления при виде Арамиса — его боевого товарища на бастионе Сен-Жерве и в пещере Локмариа, мушкетера, прелата и заговорщика, человека, жонглировавшего короной и скипетром Франции, царственными особами и их судьбами, выступающим в роли паука и сводника!..
Его черты, сохранившие красоту и благородство, несмотря на возраст и постоянные интриги, внезапно исказились. Сняв с груди висевший на золотой цепочке и спрятанный среди кружев хрустальный флакон, он отпил из него небольшой глоток. Глаза его вновь заблестели, а голос обрел крепость.
— Все готово! Эта женщина должна стать королевской возлюбленной, и тогда я, сохраняя над ней власть, смогу вложить в руку Людовика перо, которое вычеркнет ересь из книги прав человека. Оставаясь во главе своей огромной, дисциплинированной и непобедимой армии, я повергну в прах врагов и займу престол Святого Петра…[72]
Голос Арамиса снова стал хриплым, и он опять глотнул из флакона.
— Почему бы и нет? Разве мои плечи недостаточно крепки для папского облачения? Разве тиара не подойдет к моим седым волосам? Разве я не могу стать новым Григорием, Львом или Юлием?[73] Цель оправдывает средства! Какое значение имеют дорожная грязь или треснувшая под ногой ветка для того, кто достиг вершины? Какое значение имеет добродетель одной женщины или счастье одного мужчины, если потеря их обеспечивает триумф религии? Увы, все это — софистика, которой я тщетно пытаюсь успокоить свою совесть! Религия не участвует в игре, которую я веду исключительно ради собственного честолюбия. — Он рассмеялся, и смех его скорее мог принадлежать шуту из итальянской комедии, нежели одному из упомянутых им великих Пап. — Но какая разница? Разве не во власти его святейшества прощать любые преступления. Став Папой, я очищу себя от грехов.
