— Это что же получается, други? Князь кашу заваривает, а нам расхлёбывать придётся!
— Хороша каша! Князь нашими головами себе путь к славе мостить собирается. Слыхали, объявлен сбор конных дружин!
Ворчание бояр смолкло, когда в просторный зал с узкими византийскими окнами, похожими на бойницы, стремительно вступил молодой князь в кольчуге и с мечом у пояса. За спиной у него колыхался красный плащ, расшитый диковинным птицами: то постаралась его юная жена, дочь черниговского князя.
Князя сопровождали его лучшие мечники, такие же молодые, как и он.
Владимир Глебович прошёл мимо трона и остановился перед толпой бояр, стоящих в атласных и парчовых длиннополых свитках с непокрытыми головами.
— Некогда рассиживаться, господа бояре, — с ходу начал князь. — Поганые вокруг Переяславля рыщут, пора за мечи браться и седлать коней. Нынче же выступаем! Я собрал вас, чтоб урядиться, на кого из воевод город оставить. Всем уходить нельзя, часть дружины тут останется.
Бояре молчали.
— Чего насупились, будто на панихиду Собрались? — нахмурился Владимир.
— Прости, княже, но в спешке твоей неразумность, проглядывает, — промолвил кто-то из знатных мужей.
— Одного переяславского полка против Кончака мало, — добавил другой.
— Что же вы предлагаете? — спросил Владимир, не разглядев говоривших.
Он чувствовал, что заговорившие первыми выражают мнение всех бояр, потому ко всем и обращался.
Вышла заминка, ибо бояре не успели решить, кто станет говорить с князем, и теперь лишь подталкивали друг друга локтями. Наконец вперёд вытолкнули Ивана Михайловича как наиболее речистого.
— Мало чести, князь, сложить голову в сече неравной, — заговорил он, — не лучше ли дождаться помощи от Рюрика Ростиславича и от брата его Давыда. Гонцы к ним посланы, чай, не оставят нас в беде.
— И в Чернигов гонец ускакал, — вставил чей-то голос.
— Тесть твой тем паче на подмогу придёт, княже, — воодушевлённо продолжил Иван Михайлович, — ведь Ярослав Всеволодович тебе как отец родной. К тому же до нас из Чернигова ближе, нежели из Белгорода и Смоленска. Дождёмся полков черниговских и ударим все вместе.
Бояре поддержали Ивана Михайловича одобрительными возгласами.
— А ежели тесть мой не подоспеет, ведь поганые и в Посемье бесчинствуют? — заметил Владимир. — Ярослав Всеволодович, может, сам на помощь уповает.
— Тогда надо ждать Рюрика и Давыда, до их земель поганые пока не добрались, — сказал Иван Михайлович.
— Народ на вече решил биться с погаными, и я народу оружие дал, а вы мне тут про ожидание толкуете, — произнёс Владимир. — Будем за стенами отсиживаться, а поганые тем временем все поля вытопчут, деревни и грады малые пожгут. Хоть бы силы у нас не было, а то ведь есть сила, бояре!
— Лапотники и сермяжники — это не сила, княже, а сброд! — презрительно бросил кто-то из бояр. — Степняки ещё издали разгонят такое горе-воинство стрелами, а сражаться насмерть опять же нам придётся.
— Дружина наша и сама по себе сильна! — воскликнул Владимир. — Ну же, бояре, чего вы оробели? Били мы поганых прежде и ныне побьём!
— Северские князья вышли супротив Кончака — и назад никто не воротился, — опять заговорил Иван Михайлович. — Игорь Святославич и брат его Всеволод ратоборцы были каких поискать! И дружины у них были, в сечах закалённые! Однако ж разбил их Кончак и наше войско разобьёт, княже.
При упоминании Игоря на скулах у князя заходили желваки, не мог он простить ему разорение Глебова.
— Поделом Игорю и брату его, — резко сказал Владимир. — Это Господь наказал их мечами половецкими. Высоко хотели вознестись в гордыне своей, да низко пали.
— Нехорошо, княже, молвить такое про братьев своих, в беду попавших, — укоризненно проговорил боярин Иван. — Отец твой покойный другом был Игорю...
— Ну довольно, бояре! — повысил голос Владимир. — Недосуг мне долгие речи вести. Кто со мной пойдёт на поганых?
Бояре не отвечали, потупив очи.
Лишь один осмелился напрямик сказать князю:
— Не обессудь, княже. Но под твой стяг мы не встанем, гиблое это дело. Старшая дружина из Переяславля не выйдет.
— Стыдитесь, боярове! — взмахнул руками, будто чёрными крылами, находившийся тут же Порфирий, духовник Владимира. — Перед судом Божьим всё спросится…
Владимир прервал священника:
— Тихо, отче. — Голос князя был на удивление спокоен. — Далеко моим боярам до Царствия Небесного. Им своя печаль чужой радости дороже. Коль так, я с младшей дружиной на поганых пойду.
Круто повернувшись, Владимир стремительно покинул покой. Следом ушла и его свита.
Народ, толпившийся возле княжеского дворца, обнесённого валом и бревенчатой стеной, с удивлением и непониманием взирал на то, как князь в полном вооружении выезжает верхом на белом коне из ворот детинца, сопровождаемый всего четырьмя сотнями молодых дружинников. Над островерхими шлемами конников колыхался большой княжеский стяг с Георгием Победоносцем.
Люди при виде грозного лика святого Георгия снимали шапки, осеняя себя крестным знамением.
Вослед дружине звучали недоумевающие голоса:
— Слышь, Звяга, а боярская конница-то где?
— Кабы знать да ведать, сосед.
— Неужто князь наш с такой малой дружиной супротив хана биться собрался?!
— Ох и смел же Владимир Глебович!
— Бояре-то где, разрази их гром?
— Храни Господь князя Владимира, заступника нашего!
Из половецкого стана на берегу реки Трубеж заметили, как из распахнутых ворот Переяславля вышел конный отряд и, выстроившись в боевой порядок, поскакал к речному перевозу, где около полусотни степняков грабили рыбацкую деревушку.
На зелёной равнине красные щиты русичей сверкали как маков цвет.
Половцы в рыбацком селении, заметив опасность, стали спешно садиться на коней, а в стане трубы заиграли тревогу. С глухим топотом выносились на рысях и сразу переходили в галоп конные сотни степняков. Быстрая половецкая конница двумя потоками стала охватывать небольшую русскую дружину, отрезая её от рыбацкой деревушки и от Переяславля, оставшегося в двух вёрстах за спиной.
Собравшиеся на стенах и башнях переяславцы с беспокойством глядели на клубы пыли, покрывшие равнину. Враги со всех сторон окружили Владимирову дружину. Красные щиты русичей совсем затерялись в круговороте из многих сотен степняков. Замелькали половецкие щиты и знамёна, заблестели на солнце кривые сабли.
Вот в топот копыт вклинился звон мечей и треск ломающихся копий — битва началась.
Чёрно-жёлто-сиреневый стяг Владимира перемещался по равнине из конца в конец, находясь в самой гуще сражения.
Со стен Переяславля было видно, что, несмотря на огромный численный перевес, половцы не могли легко одолеть русский отряд, который, подобно барсу, окружённому волками, отчаянно защищался. Степь покрылась телами убитых. Вокруг метались лошади, оставшиеся без седоков. Уже не одно половецкое знамя упало наземь, а русский стяг продолжал гордо реять над вздыбленным, звенящим сталью клинков морем битвы.
Сеча постепенно смещалась к валам Переяславля. Русская дружина всё больше редела, таяли силы бойцов.
Люди на стенах переживали за князя Владимира, белый конь которого был хорошо заметен среди коней степняков. Переяславцев охватило негодование ч против бояр, не последовавших на битву за своим князем. Наконец толпа в едином порыве решила идти на выручку своему отважному князю.
Ворота распахнулись, и несколько тысяч горожан бегом устремились зуда, где валились друг на друга кони и люди. Степняки всё сильнее сжимали кольцо вокруг израненного Владимира и его гридне.
Разметав половцев дубьём и топорами, выручили остатки княжеской дружины. Владимира внесли во дворец на руках, залитого кровью, чуть живого. Лекари тут же принялись суетиться вокруг него.
В Переяславле едва смута не началась. Меньшие люди были готовы подняться на бояр, отомстить им за раны Владимира.
Если бы не половцы, устремившиеся как саранча на штурм Переяславля, дошло бы в городе до междоусобицы. С трудом отстояли переяславцы родной город. Ханы, прознав, что Рюрик с войском на подходе, оставили Переяславль и двинулись на город Римов.
Долго держался Римов. Страдали люди от голода и жажды, но не сходили с городской стены. И когда пошли половцы на приступ всей силой, весь город от мала до велика высыпал на стену. Но не выдержала старая бревенчатая стена и обрушилась. Ворвались степняки в пролом — и пошли гулять смерть и пожары по Римову.
Рюрик, узнав, что половцы ушли от Переяславля, сразу домой полки повернул. О городах других ему и печали не было.
