вставать.
Дыхание в какой-то момент кончилось, но это было не важно. Теперь в голове оставалась одна-единственная мысль, тонкий писк комара: «Тётя Марта». Шаг за шагом, ещё и ещё.
Снежная равнина потемнела, видимость – и так плохая – упала почти до нуля. Возможно, он шёл по кругу, иногда казалось, что давно заблудился и теперь топает назад, что уже прошёл мимо павильона станции и уходит в какие-то неизречимые дали, где не найти ничего и никого.
– Попробуй больше не думать. Совсем. Вообще, – бормотал он себе под нос. Открытые постоянно глаза заледенели, не мигали. Одежда под курткой и штаны давно издавали шуршание на морозе, иногда трескаясь на сгибах: тепла от Антона не было, поэтому от движения промороженная одежда ломалась. Капюшон он отбросил, толку с него не было, а видно и так плохо. Лысая голова прекратилась в снежный ком с бойницами напротив глаз.
– Попробуй дойти. Ты же можешь. Посёлок Насыпной. Тётя Марта. Билет на ат-трак-ци-о-ны. – Последнее слово чёрным лопнувшим за вечность до того губам давалось с трудом, слишком много слогов.
Кажется, крошились зубы: он скрежетал ими от натуги. Но всё-таки шёл.
Иногда сжимал в кармане бумажку – на месте.
И шёл дальше, если этот мучительный, ковыляющий шарж на походку вообще можно было так назвать. Мякиш считал, что можно, а очевидцев процесса не нашлось ни одного.
Сперва он заметил не свет – мутные уплотнения в кружащемся мёртвом вальсе снега. На одно такое едва не наткнулся, вовремя остановившись. Постоял, посмотрел, как мог счистил с головы снег, вытряхнул его из капюшона, ставшего болтающимся за спиной раздутым мешком со всё тем же самым: хрустящим, холодным, белым. Потом обошёл вокруг странного сооружения, мучительно пытаясь понять, что это. Голова… Кажется, сверху у тёмной фигуры была голова. Потом туловище. Что бы ни изображало странное – метра три высотой – видение, оно оказалось плотным, вещественным. Чтобы убедиться, Мякиш подбрёл ближе, постучал рукой. Звук был деревянный, характерный. Отступил на шаг, пытаясь прищуриться: так лучше видно.
Внезапно его осенило: это же нечто вроде детского городка, в котором раньше строили иногда вот такие диковинные фигуры для устрашения малолетних неслухов. Сейчас-то рональды макдональды и человеки-пауки, а вот в его детстве… Ну да, ну да!
Перед ним, рождённый похмельной фантазией скульптора и избытком дерева, сидел на грубом табурете, слегка приоткрыв пасть и держа перед собой чуть растянутую гармошку, натуральный крокодил Гена. Тот самый, из мультиков. Но был он хтонически страшен, а воющий ветер, снег и безлюдье превращали его в натуральное чудовище. Кажется, он улыбался двумя рядами зубьев пилы, но – будь так – это совсем уже жутко.
– Ну так! – облегчённо сказал Мякиш, вспомнив своего приятеля из юности. Геннадий плохого не подтвердит.
При разговоре вслух облачка пара уже не вырывались. Он окончательно остыл, сравнявшись температурой с окружающей средой. Сейчас его даже с тепловизором бы никто не нашёл, приди чудом в голову такая мысль: искать мякишей посреди пустошей.
Антон обогнул адского детского крокодила и побрёл дальше, теперь уже натыкаясь на продолжение парка уродов, на одну за другой безумные скульптуры в этом снежном ничто. Разумеется, вот эта пародия на локаторную станцию – Чебурашка, с лицом бурятского идола и широко распахнутыми ушами. По неведомой прихоти создателя, лапы у него тоже были раскинуты, в одной торчал изгибом серп, в другой – облепленный снегом великанский молоток. Короткие кривые задние лапы прочно вросли в сугроб.
– Солидно! – кивнул ему Мякиш. – Коси и забивай.
На самом деле, эдакое разнообразие ему даже нравилось после бесконечного пути по равнине. Испугать Антона уже не могло ничего на свете, а детский парк ужасов по-своему развлекал и даже радовал. Кроме всего прочего, диковинные фигуры означали, что он вышел к какому-то поселению. Если не промахнулся – это Насыпной, а если всё же да… Будет идти, пока не упадёт. Есть и пить ему не нужно, ноги пока переставляет, значит, всё хорошо.
Нет. Не хорошо. Нормально. Чёрт… Тоже неподходящее слово.
Пусть будет – приемлемо.
– Пусть бегут неуклюже люди к смерти по лужам, ну, а кровь – по асфальту рекой, – бубнил он первое, что приходило в голову, обходя великанских размеров скульптурную группу. Кажется, Винни-Пух обнимает Пятачка, но в голову скорее приходило «Самсон разрывает пасть писающему мальчику». Холст, постное масло, фекалии динозавров, частное собрание. – Ты здесь на фиг не нужен, я здесь на фиг не нужен, если уж уходить, то в запой…
Мрачные, возникающие из снежной темноты, фигуры сменяли одна другую. Малолетний неслух, будь горе ему оказаться в этом месте, описался бы ещё у первых трёх, в этой точке заполучил бы судороги и устойчивое заикание, а к концу экскурсии либо умер от страха, либо стал бы зародышем маньяка, у которого впереди масса интересного.
– Джон Сильвер? Капитан Джон Сильвер! – поприветствовал Антон, не останавливаясь, высоченную фигуру на протезе ноги с нахохлившимся попугаем на плече. – Семь футов под килем, старик. И низкий процент по ипотеке.
Да: ни горок, ни спортивных снарядов, ни ларьков с мороженым и засахаренным арахисом – мечты его собственного детства. Ничего, кроме страшных молчаливых исполинов, пугал против полчища птиц Рух. Первая линия обороны.
А потом Мякиш увидел первый здесь фонарь. Он очень тускло светил со столба, лишённого подводки проводов и прочих условностей электротехники. Просто бетонный столб, прямой с небольшим изгибом наверху, вокруг которого мерцало размазанное снегом жёлтое пятно. Пройди метрах в тридцати в стороне – в жизни ничего не заметишь.
– Люди? Где-то рядом люди… Это отлично. У них можно уточнить дорогу.
Столб остался за спиной, но впереди маячил ещё один. Потом ещё. Цепочка жёлтых пятен вела от одной бетонной спички к другой, указывала дорогу. Как-то незаметно пропали исполинские пугала, под ногами стало заметно ровнее. В одном месте ветер намёл сугроб, рядом с которым оказалась проплешина серого асфальта. Не просто направление – дорога. Может быть, даже улица.
– И неясно прохожим в этот день через жопу, отчего я всё время бухой…
Показались дома, надвинулись невысокими обувными коробками, окружили путь, по которому он шёл, с двух сторон. Невысокие, в два-три этажа, с тёмными окнами, они напоминали некие склады или что-то вроде. Но вон козырёк подъезда, вон темнеющий на турнике ковёр, вынесенный для экзекуции от пыли, да так и забытый. Вон тот угловатый сугроб – явно засыпанная снегом машина. Жилое когда-то место. Когда-то.
Попалось на углу и совершенно административного вида здание, с вытертым добела наждаком бурана флагом над входом.
«Рай. Исполком.
