Старая Франсуаза была честнейшей кухаркой в целой Франции, но она была всего лишь кухаркой.
— Конечно, нет, внучек, — ответила она. — Какая же это кража — несчастный листок бумаги!
— Ну вот, — продолжал Берришон, — мэтр Луи растаял, поддался и пошел купить приглашение. По пути он зашел приобрести все эти дамские финтифлюшки и тотчас же отослал их сюда.
— Но они же стоят огромных денег! — воскликнула Франсуаза и даже перестала вязать.
— Бабушка, но вы, право, как маленькая! — бросил Берришон. — Старый атлас с фальшивым шитьем и стекляшки!
С улицы в дверь тихонько постучали.
— Ну, кто там еще? — недовольно проворчала Франсуаза. — Закрой-ка дверь на засов.
— А зачем на засов? Бабушка, мы ведь больше не играем в прятки.
Постучали снова, но уже громче.
— А если это грабители? — вслух подумал Берришон, отнюдь не бывший храбрецом.
— Грабители! — фыркнула бабушка. — Улица освещена как днем и полна народу. Ступай открой.
— Я подумал, бабушка, и лучше уж я закрою дверь на засов.
Но было поздно: тем, кто стоял на улице, видимо, надоело стучать. Дверь осторожно приотворилась, и в щели явилась мужская физиономия, украшенная неимоверными усами. Владелец усищ обежал взглядом комнату.
— Прах меня побери, — бросил он, — тут, видно, и есть гнездышко голубки, — и, обернувшись, сказал кому-то: — Потрудись войти, дорогуша, здесь только почтенная дуэнья и ее цыпленочек. Мы найдем с ними общий язык.
С этими словами он, подбоченившись и задрав нос, величественно вступил в комнату. Под мышкой у него был зажат какой-то сверток.
Тот, кого он назвал дорогушей, вошел следом за ним. Он тоже был вооружен, но выглядел не так грозно. Он был куда ниже, куда щуплей, а те несколько волосков, что топорщились на его верхней губе, тщетно пытались хоть сколько-нибудь уподобиться закрученным усам, которые столь часто мы зрим на лицах героев. Как и первый вошедший, он тоже обвел взглядом комнату, однако его взгляд был гораздо продолжительней и внимательней.
Вот тут-то Жан Мари Берришон горько пожалел, что не задвинул вовремя засов. Оглядев вошедших, он подумал, что ему еще никогда не доводилось встречать двух прохвостов такого зловещего вида. Таковое заключение доказывает, что Берришону не случалось бывать в хорошем обществе, поскольку Плюмаж-младший и брат Амабль Галунье, вне всяких сомнений, являли собой великолепные образчики негодяев. Берришон благоразумно отступил за спину бабушки, которая, будучи гораздо храбрей внука, осведомилась басом:
— Эй, вы! Что вам тут нужно?
Плюмаж коснулся шляпы с той благородной учтивостью, которая отличает людей, протерших не одну пару подошв на пыльных полах фехтовальных залов. После чего он глянул на брата Галунье и подмигнул ему. Брат Галунье точно так же 9. П. Феваль , 257
подмигнул Плюмажу. Этот обмен тайными сигналами был крайне красноречив. Берришон дрожал, как мышь.
— Почтенная женщина, — произнес наконец Плюмаж, — у вашего голоса такое звучание, что он проникает мне в самое сердце. А как тебе, Галунье?
Галунье, как мы знаем, обладал нежной душой, на которую вид любой женщины производил сильнейшее воздействие. И возраст тут никакой роли не играл. Даже если бы представительница слабого пола имела усы куда более обильные, чем у него, это не отвратило бы его от нее. Галунье ответил Плюмажу улыбкой и бросил на Франсуазу зазывный взгляд. Но мы не можем не отдать дань восхищения этой многогранной натуре: даже неугасающее влечение к прекрасной половине человеческого рода не могло усыпить его бдительности: Галунье мысленно уже составил план дома.
Голубка, как назвал ее Плюмаж, должно быть, находится в закрытой комнате, из-под двери которой сочится свет. А в противоположной стороне залы имелась еще одна дверь — открытая, и в ней торчал ключ.
Галунье толкнул локтем Плюмажа и шепотом сообщил:
— Ключ в двери! Плюмаж кивнул.
— Почтенная женщина, — обратился он к Франсуазе, — мы явились по важному делу. Не здесь ли проживает…
— Нет, — ответил из-за спины бабушки Берришон, — не здесь.
Галунье улыбнулся. Плюмаж подкрутил ус.
— Ризы Господни! — бросил он. — Какой многообещающий отрок!
— С виду такой правдивый, — обронил Галунье.
— А до чего умен, разрази меня гром! Но откуда он мог знать, о ком я спрашиваю, ежели я не назвал имени интересующей меня персоны.
— Мы здесь живем вдвоем, — сухо объявила Франсуаза.
— Галунье? — промолвил гасконец.
— Плюмаж? — вторя ему, протянул нормандец.
— Мог ли ты подумать, что почтенная женщина способна врать, как какая-нибудь нормандская шельма?
— Я хотел бы поправить: как гасконец, — проникновенным тоном произнес брат Галунье. — Нет, мне и в голову такое бы не пришло.
— Эй, вы! — рявкнула раздраженная их болтовней старая Франсуаза. — Вам не кажется, что в такое время не заявляются в порядочный дом? Убирайтесь отсюда!
— Дорогуша, — обратился к другу Плюмаж, — похоже, почтенная женщина права, время и впрямь неподходящее.
— Совершенно верно, — согласился Галунье.
— И тем не менее мы не можем убраться, не получив ответа, — заметил Плюмаж.
— Разумеется.
— Поэтому, золотце, я предлагаю вежливо и тихо осмотреть дом.
— Полностью согласен, — заявил Галунье. Приблизившись к Плюмажу, он шепнул:
— Приготовь носовой платок, мой уже готов. Займись мальчишкой, а я возьму на себя даму.
В критической ситуации Галунье порой давал сто очков вперед даже самому Плюмажу. Итак, план действий у них был готов. Галунье направился к кухне. Неустрашимая Франсуаза ринулась к кухонной двери, намереваясь загородить ее своим телом. Берришон же попытался ускользнуть на улицу, чтобы позвать на помощь. Плюмаж поймал его за ухо и объявил:
— Попробуй только вякнуть, чертенок, мигом удавлю! Перепуганный Берришон молчал, как рыба. Плюмаж засунул ему в рот свой носовой платок.
Галунье в это время успел забить кляп Франсуазе; правда, за это он заплатил тремя царапинами и двумя прядями вырванных волос. Он схватил ее и затащил в кухню, куда Плюмаж доставил Берришона.
Иные из читателей, очевидно, предположат, что Амабль Галунье воспользовался беспомощностью Франсуазы и запечатлел на ее челе поцелуй. Если он сделал это, то совершенно зря: Франсуаза была уродлива с младых ногтей. Но мы не несем никакой ответственности за поведение Галунье. Он отличался легкомысленным нравом. Тем хуже для него!
Но злоключения Берришона и его бабушки на том не кончились. Их связали вместе, после чего крепко привязали к ларю для тарелок и заперли в кухне на ключ. Плюмаж-младший и Амабль Галунье оказались безраздельными хозяевами завоеванной территории.
