— в Саратов. Едем очень медленно. Пути забиты. На положенных и неположенных остановках толпы людей осаждают поезда: крики, просьбы, ругательства. Стучатся и к нам в вагон. Кто-то, защищая двери, объясняет:
— Здесь едет Художественный театр…
И неожиданный, но, может быть, вполне логичный ответ:
— Какой теперь театр! Пляс отпал!
Серое октябрьское небо. Мокрый снег лепит глаза. Неожиданно для себя — мы на вокзале в Саратове.
На саратовском вокзале носильщиков теперь нет, и поэтому выгружаемся сами. Это необычно для артистов Художественного театра. Но именно здесь вдруг почувствовал каждый локоть товарища — все помогали друг другу, как никогда.
Вокзальный зал — это просто пакгауз. Старикам и детям — с нами было много родственников — предоставили возможность сесть на скамьи. Сами работаем в поте лица, выгружая вещи. Среди громадного количества чемоданов, рюкзаков, узлов и мешков ходит Иван Михайлович Москвин. На нем черное осеннее пальто и черная шляпа. Воротник поднят. Сыро, промозгло, но Иван Михайлович бодр и очень собран. Лицо его сурово, но сквозь пенсне (он носил пенсне без оправы), виднелись ободряющие и острые глаза.
Пока было какое-то дело — было легче, а теперь сидим в ожидании звонка, который решит нашу судьбу на ближайшее время. Стало тоскливо. Одни бродят по мокрому вокзалу, по перрону, другие сидят внутри, среди вещей — потерянные, с ощущением покинутости и бездомности. Помнятся мрачные фигуры Хмелева, Прудкина, Ярова, который держит на коленях двух мальчиков — сыновей четырех-пяти лет, подбрасывая и успокаивая ребят.
Памятны неожиданные звонки и как мы все замираем, когда Москвин идет к телефону: быть может, это партийное руководство города, которому уже сообщили о нашем прибытии.
И.М. Москвин
М.Н. Кедров
Но звонок опять не наш, и мы снова томимся в ожидании. Вспоминаем своих «стариков», которые в это время находятся в Тбилиси, а может быть, в Нальчике. Вспоминаем Москву и не успевших по разным обстоятельствам уехать вместе с нами товарищей.
Думаем и о том, как все будет у нас в этом незнакомом городе. Сейчас поздний вечер. Мы гости неожиданные, о нашем приезде хотя и знают, но разместить такое количество народу не так-то легко. Впрочем, наверно, как-нибудь, а устроимся.
Резкий телефонный звонок — в нашем тревожном состоянии все звонки кажутся резкими — разряжает обстановку.
— Иван Михайлович, вас к телефону. Секретарь обкома товарищ Власов.
— Тсс…— раздается со всех сторон, и мгновенно воцаряется тишина. Стараемся поймать каждое слово или хотя бы догадаться о нем по выражению лица Ивана Михайловича.
— С вами говорит Москви-ин. (Как эхо доносится «Москви-и-ин!») Здравствуйте, товарищ Власов. Волею правительства мы приехали к вам в Саратов.— Вторая буква «а» в слове «Саратов» от волнения пропала. Москвин сообщил о количестве людей. И выслушал, наверно, добрые, успокаивающие слова.
Потом к телефону подошел внешне необыкновенно спокойный Хмелев.
— Говорит народный артист Советского Союза Хмелев,— сказал он очень спокойно в трубку…
Вскоре за нами пришли машины. Шофер первой из них спросил, заглянув в бумажку:
— Где здесь Тарасов и Носкин? — Москвин и Тарасова с полной серьезностью прошли к машине, может быть, даже и не заметив оговорки. Вослед им погрузились и остальные…
Театр глубоко ценил заботу о себе. В общем потоке войны эта забота удивляла и трогала. И в нашей дальнейшей работе во время войны, когда мы выступали в госпиталях и на фронтах, сказывалось это чувство благодарности.
Через несколько дней мы начали приходить в себя. Потекли обыкновенные военные трудовые будни.
Сначала нас поселили в большом буфете театра имени К. Маркса, а потом разместили в гостинице «Европа», там и прожили мы те несколько месяцев, что работали в Саратове.
Начать настоящую работу — то есть показывать спектакли — мы сразу не могли: декорации и все необходимое театральное имущество находились еще в пути. Поэтому быстро подготовили сборный концерт и 13 ноября начали свой первый военный сезон. Мы с Н. Дорохиным играли «Дорогую собаку» Чехова, которую подготовили еще до войны, и эта «Собака» очень выручала нас в госпитальных концертах. Она стала чуть ли не модной в то время. Многие пары исполняли «Собаку», даже балетные. И она всегда «умела» рассмешить и развеселить бойцов, поднять их настроение. А это было так важно!
Немного пообжившись, мы стали мечтать о возобновлении «Царя Федора Иоанновича». Тем более что теперь уже собрались почти все наши артисты.
Наконец пришли и декорации. День, когда мы приступили к работе в полную силу, был для нас очень радостным. Он как бы стер чувство бесполезности нашего существования в эти дни, когда без дела сидеть было просто немыслимо. Постепенно мы начали играть «Анну Каренину», «Школу злословия», «На дне» и «Горячее сердце». Возобновили даже репетиции «Кремлевских курантов». Позднее мы их играли и в Саратове. Основная же премьера состоялась уже в Москве в январе 1943 года.
Мы были связаны со многими госпиталями не только в самом Саратове, но и в других соседних городах. В госпитали города Энгельса мы ездили на санях по замерзшей Волге. В госпиталях не только давали концерты, но каждый помогал, кто как мог. Наши жены и родственники писали письма, кормили раненых, читали им и просто отвлекали разговорами от печальных мыслей.
И вот забурлила, заполнила нас трудовая военная жизнь, и мы отдались ей всем существом, словно торопились сделать все нам положенное и неположенное.
Военные сводки и сообщения о жизни страны мы получали от старенького репродуктора, висевшего в гостиничном коридоре на стене. Как сейчас вижу фигуру А. И. Чебана, в шесть утра уже стоящего в красном халате у репродуктора. Отогнув ухо рукой, напряженно вслушивается он в шуршащие слова репродуктора, подкрученного максимально тихо, чтобы никого не разбудить. На его лице отражается каждый нюанс того, что он слышит. Но ничего утешительного пока нет… Что ж, пока нет… Будем продолжать свое дело.
В один из вечеров в тускло освещенном третьем номере саратовской гостиницы «Европа», в которой вместе жили два артиста МХАТа, два Бориса — Ливанов и Петкер, появилась укутанная, мало похожая на гостиничную горничную фигура и объявила:
— Вас там какие-то двое спрашивают.
Переглядываемся: кто бы это мог быть?
Я быстро спустился вниз и увидел двух обросших людей в изорванных ватниках и ушанках. Вид этих людей внушал самые различные опасения. Я осторожно разглядывал их.
— Ну-ну, всматривайся, всматривайся,— сказал один из них.
Я последовал его совету и
