«Я люблю того, кто живет, чтобы познать, и кто хочет познать для того».
«Я люблю тех, которые не ищут за звездами причины, чтобы погибнуть и стать жертвою; но которые отдают себя в жертву земле, чтобы земля когда-нибудь сделалась землею сверхчеловека». — Так говорил Заратустра.
Люди любят вас, ибо вы такие, какими хотят быть они, пытающиеся изжить свои комплексы. Они могут не сознаваться себе в этом, но они хотят. Они хотят стать титанами и покорить мир. Чем? Силой? Это признак самого сильного комплекса — душевной слабости. Любовью? Но мы любим других за их слабости и недостатки. Ибо сами слабы. Разумом? Разум поглощает все без остатка, превращая нас в сплошной комплекс. Гений велик лишь в одном — в своем знании, в остальном это самое неприспособленное существо. Моцарт тушил окурки в вине и рассеянно пожимал графиням прекрасные ручки. Эдисон забывал свое имя. Достоевский видел мир в призме сумасшедшего дома.
Дракон пожирает — сверхчеловека. Тот доходит до того, что начинает бояться своей собственной тени. Ему кажется, что она крадет его движения, и он начинает прятаться от солнца. Он комплексует зимой лед и надевает подбитые подковками сапоги. Лязг! Лязг! Колонны штурмовиков, комплексующих перед богатством плутократов. Каменные души людей, пытающихся спрятать мокрые от ночных слез подушки. Мокрый лай автоматов, скрывающих дрожь в руках.
«Чтобы у сверхчеловека не было недостатка в своем драконе, сверхдраконе, достойном его, для этого должно еще много горячего солнца пылать над первобытным лесом!» — Так говорил Заратустра.
Человек пытался доказать, что он лучше, чем на самом деле. Он лез в горы, он спускался в морские глубины, он крушил черепа, он пытался лечить души.
Любовь он считал ядом, а яд средством избавления от своих комплексов. Умер Моцарт, и Сальери показалось, что он счастлив. Но вскоре он начал сохнуть от черной скуки. Ему некому было завидовать!
Ненависть стала пчелиным ядом, а пчелиное жало оказалось прекрасным средством от радикулита. Сотни погибших пчел — вот цена разогнувшейся спины. И в ту же ночь раскомплексовавшийся счастливчик умирает от блудливого сладосдрастия. Кого не убил меч, тот подавится ложкой манной каши!
Человек, комплектовавший перед красным от пьянства носом. Он бросил пить — и жизнь задавила его самосвалом рутинности. Дионис не прощает измены!
Можно было бы говорить долго. Можно перечислять сотни греческих, римских, индоиранских, христианских, мусульманских, буддистских и других божеств; тысячи политиков, полководцев, художников, писателей, врачей, ассенизаторов и операторов машинного доения. Но это тоже комплекс. Комплекс боязни показаться невеждой. Будьте с ним счастливы, но не вымещайте его на других. На их плечи давят свои комплексы, и не надо обременять людей комплексом их незнания, лишним комплексом. Радуйтесь своим комплексам и не отыгрывайтесь ими на других людях. Это нехорошо. Это не сделает вас счастливым. Держите их при себе, и они сыпанут перцу в вашу кровь. Ведь даже Ницше комплексовал от его недостатка. Нет комплексов лишь у Смерти и Вечности. Но даже Смерть иногда смазывает свои гремящие кости теплым человеческим жиром.
* * *
Ни одного слова не было сказано между Русием и Командором после возвращения «Марса» из Кемта. Они обменивались малозначительными фразами, но их серьезной дружбе и сотрудничеству, казалось, пришел конец. Русий делал то, что от него требовалось, но не шел на сближение с Командором. Тот тоже отчужденно держался в стороне от своего сына. Это заметили все атланты, но выводы делали очень немногие. Командор очень много работал: он проектировал, чертил, анализировал и при этом ухитрялся быть в курсе абсолютно всех дел. Его видели и на строительстве башен, и на канале, и в каменоломнях. Моряки рано утром встречали его лодку, плывущую с моря. Он был многолик и вездесущ. Марилы искренне верили, что он бог. Падая ниц, они целовали краешек плаща Великого Белого Титана. Он был всемогущ и великодушен. По мановению его руки сдвигались горы и начинали течь реки. Предсказание Командора сбывалось-марилы видели в нем бога не силы, а созидания; он на их глазах творил мир, и они были готовы идти за ним куда угодно.
После многих потрясений Командор впервые почувствовал себя спокойным. Он погряз в делах, и они отвратили его разум от размышлений о Вечности. В его жизни не стало тревог и лижущих нервы забот. Если перед ним и стояла проблема-это была его личная проблема, и она не имела большого значения. По крайней мере, так ему казалось.
Проблема была одна. Она выступала в облике Альны, той самой маленькой дикарки, что была приведена Тромосом в первую ночь на Атлантиде. Неуклюжий испуганный подросток превратился в очаровательную цветущую девушку. Ее черные глаза были глубоки как бездна, губы трепетали как весенний цветок, лицо было прекрасно, подобно улыбке богини, вышедшей из морской пены. Это было прекрасное очарование юности, которое бывает только один раз и безжалостно стирается Временем. Но это очаровательное создание имело сильный характер. Альна требовала любви, Командор же отказывал ей в этом. Богу не к лицу падать на колени пред смертной женщиной. К тому же он не верил в любовь женщины. Его могла и должна была любить лишь та, которую любит он. А этой девчонке просто льстило, что она была отдана богу, и она пыталась удовлетворить свое самолюбие. Командор с равнодушной улыбкой отвергал ее, она гордо вскидывала голову и уходила. Через какое-то время история повторялась. История любит повторяться.
Ловко повиснув на сильных руках над обрывом, Русий очутился в маленьком гроте, длинная кишка которого выводила прямо к морю. Русий любил это место. Здесь было дико и безлюдно. Лишь старый седой океан могуче бил пенными валами в обсосанные обломки скал. Русий приходил сюда отдохнуть, померяться силой со стихией. Его руки дробили соленые волны, наполовину выбрасывая из воды бронзовое от загара тело. Он играл со стихией. Океан целовал его своими солеными губами, а Русий шутливо отбивался от его дурашливых ласк. Нырнув, можно было поиграть с веселыми черными дельфинами и потрогать фантастическую шероховатость кораллов. Там таились грозные мурены, но они не трогали атланта. Они уважали силу и, извиваясь лентой плоского тела, уползали в расщелины. Вырвавшись на поверхность, Русий жадно хватал губами воздух и вновь уходил под воду. Там было тихо и спокойно. Океан смывал заботы и тяжесть лишних дум. Он навевал грусть и покой. Минуты расслабленного покоя, стоящие многих часов на суетливой земле. Сдавливает спазмом грудь — наверх!
А здесь, наверху, жарит спокойно-суетливое солнце, надрывно кричат чайки; издалека доносится мерный стук обтесывающих базальт топоров. Русий подплыл к берегу и отдал себя в распоряжение волны. Грозно пробурчав, она не очень вежливо вышвырнула атланта на чуть колкий песок. Русий выплюнул набившийся в рот сор, засмеялся и встал. Жизнь была прекрасна!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
