Так я вспоминал, удобно устроившись на заднем сиденье возвращавшегося в тот вечер полупустого автобуса. Ноги вольготно вытянуты в проход, голова привольно мотается по груди, а мёрзнущий нос уютно уткнулся в овчину отворотов полушубка. Так я вспоминал, перебирая в памяти свой триумф.
На самом деле всё было намного отвратнее. Начать с того, что рассказывал я, бормоча под нос, не видя зала, путаясь, перескакивая с одного на другое и возвращаясь к ранее сказанному. Слушали плохо, переговариваясь и пересмеиваясь, не обращая внимания на потуги возомнившего о себе петушка. На редкие вопросы отвечал длинно и невнятно, плохо выстраивая фразы и вступая в споры. Пока отвечал, другие занимались своими разговорами. Выступления были снисходительными и прощающими безобидного задиру. Никто всерьёз не принимал ни меня, ни мою гипотезу, ни, тем более, модель. Всем удобно было и без них. Хорошо, что профессора не было. Окончательно всё испортил сам. Когда главный геолог, усмехаясь, спросил: вы сами-то верите в то, в чём пытаетесь убедить, верите в свои купола и воронки, верите в то, что месторождения нужно искать именно там и нигде более, я в запале и отчаяньи не нашёл ничего лучшего, как вскричать, что если бы был рудой, то отложился бы именно там. Гомерический хохот был мне окончательной оценкой.
Опозорившись, я мужественно дезертировал, не оставшись на второй день пыток — хватит с меня унижений! — и, не отпросившись у шефа, помотал в берлогу зализывать раны. За длинную, тряскую и холодную дорогу вполне успокоился и дал себе очередное слово доказать, что прав и что смеётся тот, кто смеётся последним.
Ввалившись поздним вечером в родной пенал со стуком заледеневших ботинок, я сбросил шубейку и малахай и рухнул по обычаю на лежанку, поздоровавшись сквозь зубы с валявшимся с книгой Горюном. Если, думаю, вздумает спрашивать, отошлю к той матери, заору и затопаю. Правда, для этого надо встать, и потому топот отменяю.
— Ужинать будете? — спрашивает Радомир Викентьевич, отложив книгу.
Конечно, буду. Сразу вспомнил, что даже не обедал, напрасно истратив время на Алексея.
— Буду, — буркаю. Пришлось, пересиливая себя — а это самое трудное — поднимать бренное недогревшееся тело, волочь его к умывальнику, споласкивать омерзительную рожу и рачьи руки, а профессор, как нарочно, всё не спрашивает и не спрашивает, как там у меня было. Вредничает. Так и орать охота пропадёт. Какой-то он равнодушный, безжалостный, а ещё студентов воспитывал. На столе появилась моя любимая шкворчащая жареная картошка, но какая-то горькая, и чай некрепкий, и сгущёнка несладкая, и жизнь пропащая.
— Они меня освистали и осмеяли, — делюсь обидой сам, раз не спрашивает. Сколько можно терпеть!
Профессор осторожно положил вилку на стол, замедленно, что-то обдумывая, налил в стакан крепача, отхлебнул малость, задержал стакан в ладонях по-зэковски, в обхватку.
— Не спешите с оценкой. Завтра она обязательно будет другой.
Мне не нужна моя оценка.
— Главное не в том, как восприняли вашу идею другие, — успокаивал добрейший Радомир Викентьевич, — а в том, не угасла ли она в вас после чужого отторжения.
Зачем мне одному моя идея?
— Джордано Бруно принял смерть на костре и не отрёкся, сгорел, но остался живым и верным себе в сердцах многочисленных последователей.
Мне почему-то не хотелось оказаться на вертеле.
— Уверен, поступи он малодушно, откажись от себя, всё равно сгорел бы, но медленной и мучительной смертью от внутреннего огня.
Я бы не сгорел, я — хладнокровный.
— Да и в народе нашем за одного битого двух небитых дают.
Я бы хотел оказаться среди двух.
— Не теряйте духа, мой молодой друг.
И терять нечего: весь вышел.
— Надеюсь, вы не отказались от своих гипотезы-идеи и модели?
Конечно, нет! Ещё в автобусе решил, что не буду ими заниматься ни в жисть.
— Физически уничтожить истинно верующего можно, духовно — никогда. Перспективную идею можно по недомыслию освистать, осмеять, отвергнуть, но она, озвученная, всё равно будет жить и развиваться, даже вопреки желанию родителя. Джинн выпущен и обратно не затолкать.
А я и не собираюсь связываться с нечистой силой.
— У людишек, собранных в толпу, герой легко превращается в негодяя, а светлая идея — в мрачную, и наоборот. Не верьте толпе, в каком бы виде она ни была — митингом, собранием, конференцией и т. д. Верьте себе и своему внутреннему голосу. Давайте, послушаем наш гимн.
- 11 -
Оборзевший от щенячьей наглости молокососа мудрый воспитатель снял меня с камеральных работ, чтоб не лез поперёк батька, и через дохлого цербера Борьку приказал идти на магнитную съёмку ближайшего к посёлку детального участка. Зимой! Вот простужусь, тогда будет знать!
Шпацерман зазвал к себе, говорит:
— Сергей Иванович звонил, хвалит тебя, — помолчал и ещё: — Коган-то чем недоволен?
Четвёртый раз, что ли, рассказывать про модель? Дудки!
— Мыслим, — отвечаю, — о путях развития геофизики по-разному.
Он не обиделся, только усмехнулся понимающе, без звука, взглянул остро на невежу и успокоил:
— Ну-ну, теперь никто не помешает мыслить и развивать на морозце. — Сказал, кто будет записатором и выписал накладную на шикарные меховые сапоги с подвязками и редкий меховой лётчицкий комбинезон. Я ради такой одёжки согласен начисто забыть обо всех, даже ещё неизвестных, путях развития геофизики.
Счастливый, потопал к Хитрову, чтобы показал участок на карте, а на местности я и сам найду, выбрал магнитометр, проверил и настроил и скорей к Анфисе Ивановне на склад.
Уж если не везёт, так не везёт, и бесполезно бороться. Комбинезончик-то-картинка оказался маломеркой: руки по локоть высовываются, ноги — до колен почти. Даже скупая слеза досады прошибла. Думал, на сапогах успокоюсь. Где там! Только 41-го размера, а мне надо 43-й с гаком. Пришлось лётчицкую одёжку на зэковскую ватную променять с кирзачами впридачу. Зато, думаю, никто не помешает мыслить о путях развития геофизики.
Зимой световые дни короткие, поэтому мы с рабочим Сашкой уходили из дому затемно, встречались на участке и пёрли по набитой нами в снегу тропе до магистрали, а дальше — по ней, чтобы часа через полтора встретить рассветное тусклое солнце на нужном профиле. Снега было не очень: на сопках и южных склонах — по щиколотку, так, что прошлогодняя мёртвая трава торчала, на северняках — иногда чуть не до колена, а в двух распадках приходилось прорываться местами по пояс. Поэтому штаны мы носили в напуск на голенища сапог, и они к концу дня превращались в шуршащие ледяные патрубки. Слежавшийся снег не был помехой, наоборот, он не давал юзить, правда, ноги быстро намокали сквозь швы кирзачей, но мы, приспособившись, после каждого профиля наблюдений меняли носки, выжимая их и пряча на теле до обсыхания и следующей смены. Хуже всего было наверху и на южных подтаявших склонах сопок, заваленных крупноглыбовым остроугольным курумником. На обледеневшую, шевелящуюся и чуть присыпанную предательским снежком неровную поверхность камней и ногу поставить толком нельзя — того и гляди, соскользнёт, и навернёшься почём зря. Ползи тогда к Константину Иванычу, а он, наверное, уже смылся с молодой женой. Но мне было не до ног, пуще всех скрипящих на морозе членов я берёг магнитометр и готов был падать на что угодно и как угодно, лишь бы он оказался сверху. К счастью, не пришлось. От напряжения и опасения грохнуться на камни мокли от пота и спина, и подмышки, и грудь и другие кое-какие места. А ещё ветер. Если внизу, в распадках, и на северных травянистых склонах от пронизывающих порывов ветра кое-как спасали низкорослые корявые дубки с оставшейся редкой неряшливой листвой, тонкие липки и берёзки и, особенно, кустарники с изобилием чёртова дерева, за которое так и хотелось схватиться на подъёме, то наверху, кроме взъерошенного приземистого багульника, никакой защиты не было, и приходилось давать собственного дуба. Карабкаясь здесь хоть вверх, хоть вниз, быстро согревались и ещё быстрее остывали. Но, как ни странно, никакая простудная зараза не прихватила, и даже насморка путёвого не было. Так, сочилось что-то, да и то, наверное, не от холода, а от оттайки в мозгах. Каждое утро боялся, что Сашка сдастся — пацан ведь! — и не придёт, но он всегда был как штык, даже успевал костерок раздуть.
— Дурень ты, Сашка, — говорю, — совел бы сейчас в тепле на задней парте, а ты в холоде снег месишь, ветром продуваешься. За каким лешим тебе надо?
— Надо, — отвечает. — В школе скукота смертная, командуют все, кому не лень: делай то, не делай этого, сиди смирно, не лови ворон. Надоело.
Вон оно что: свободы малец захотел.
— А здесь, — объясняет, — красотища, видно вкругаля до самого краешка земли, сам себе хозяин, никто не виснет над душой, каждый день что-нибудь новенькое.
