— Знаю, знаю, но что я могу поделать? — Я уже хотел отвернуться от окна и вдруг застыл на месте. — У него на шее болтаются просто чудовищные комки шерсти. Возьми-ка ножницы. Чик-чик, и все в порядке.
Хелен страдальчески вздохнула.
— Но ведь мы это уже пробовали! Я же не ветеринар, да и он мне этого не позволит. Гладь — пожалуйста, а тут вдруг ножницы!
— Знаю, и все-таки попытайся. Это же сущий пустяк. — Я вложил ей в руку кривые ножницы и принялся давать инструкции из окна. — Сначала заведи пальцы за самый большой колтун. Вот так, отлично! А теперь раскрой ножницы и…
Но едва сверкнула сталь, как Олли умчался вверх по склону. Хелен в отчаянии обернулась ко мне.
— Безнадежно, Джим! Он даже один колтун выстричь не дает, а их десятки!
Я посмотрел на всклокоченного беглеца, отделенного от нас недостижимым расстоянием, и сказал:
— Да, ты права. Надо придумать что-нибудь еще.
Но все другое требовало усыпить Олли, чтобы я мог поработать над ним, и, естественно, на ум пришли мои верные капсулы нембутала. Они выручали меня в неисчислимых случаях, когда к пациенту по той или иной причине нельзя было приблизиться, но при иных обстоятельствах. Те мои пациенты находились в четырех стенах за закрытой дверью, а Олли, перед тем как заснуть, мог забрести куда угодно. Что, если к нему тогда подберется лисица или другой хищник? Нет, он должен все время находиться под наблюдением. Однако надо было на что-то решиться, и я расправил плечи.
— Займусь им в воскресенье, — объявил я Хелен. — День обычно спокойный, а на случай чего-нибудь непредвиденного попрошу, чтобы меня подменил Зигфрид.
В воскресенье Хелен поставила на стенке две миски с рыбным фаршем. Одна была обильно сдобрена содержимым нембуталовой капсулы. Я скорчился над подоконником и, затаив дыхание, следил, как Хелен подтолкнула Олли к нужной миске, но он вдруг начал подозрительно обнюхивать фарш. Впрочем, голод взял верх над опаской, и вскоре он уже вылизывал пустую миску с очень довольным видом.
Теперь начиналось самое сложное. Если он отправится бродить по лугам, как бывало часто, надо будет следовать за ним по пятам. Когда он неторопливо поднялся к сараю, я, крадучись, вышел из дому, но, к моему великому облегчению, он расположился в своем личном углублении среди соломы и начал умываться.
Притаившись за кустами, я с радостью заметил, что с мордочкой у него никак не задается: оближет заднюю лапу, потянется к щеке и перекувыркивается.
Я про себя хихикнул. Чудесно! Еще две-три минуты — и он готов!
Так оно и вышло. Олли как будто надоело валиться через голову, и он решил, что не худо бы вздремнуть. Пьяно посмотрел вокруг и свернулся на соломе.
Немного выждав, я подобрался к сараю с бесшумностью индейского воина на тропе войны. Олли вырубился не до конца: дать полную дозу снотворного я все же не рискнул — а вдруг бы он успел от меня улизнуть? Однако он был достаточно обездвижен, и я мог делать с ним, что хотел.
Когда я опустился на колени и принялся орудовать ножницами, кот приоткрыл глаза и начал слабо вырываться. Но у него ничего не вышло, и я продолжил свои парикмахерские подвиги. Стрижка получилась не очень фасонной, так как он все время чуть-чуть изворачивался, но я состриг все безобразные колтуны; которые цеплялись за ветки, вероятно причиняя ему сильную боль. И вскоре у меня под рукой уже выросла порядочная горка черной шерсти.
Я заметил, что Олли не только дергается, но и следит за мной. Даже в сонной одури он меня узнал, и его взгляд сказал все: «Опять ты! Я мог бы и догадаться!»
Закончив, я положил его в кошачью клетку, а клетку поставил на солому.
— Ты уж извини, старина, — сказал я, — но пока ты окончательно не очнулся, выпускать тебя на свободу никак нельзя.
Олли посмотрел на меня сонно, но выразительно: «Еще раз засадил меня сюда? Другого от тебя и не жди!»
Часам к пяти снотворное перестало действовать, и я освободил Олли. Без колтунов он выглядел много лучше, но это оставило его равнодушным. Когда я открыл клетку, он бросил на меня полный отвращения взгляд и молнией скрылся в траве.
Хелен пришла в восторг от моей работы. На следующее утро она не спускала глаз с кошек и восклицала:
— Каким красавчиком он стал, правда? Я так рада, что ты сумел его подстричь! Меня это очень мучило. И он, конечно, чувствует себя гораздо лучше!
Я не без самодовольства разглядывал Олли через окно. Вчерашнее лохматое пугало действительно неузнаваемо преобразилось, и, бесспорно, я заметно облегчил ему жизнь, избавив от больших неудобств. Однако мыльный пузырь восхищения собой разлетелся едкими брызгами, едва я высунул голову из задней двери. Олли, только что с аппетитом приступивший к завтраку, при виде меня унесся прочь даже стремительнее, чем когда-либо прежде, и скрылся вдали. Я грустно поплелся назад в кухню. Во мнении Олли я упал еще ниже, если это было возможно. Печально я налил себе чаю. Жизнь полна разочарований!
47
Песик смотрел прямо перед собой в полной неподвижности, словно приклеенный к столу. Он дрожал и, видимо, опасался пошевелить хотя бы головой, а в глазах у него застыл ужас.
В первый раз я увидел его несколько месяцев назад, когда Молли Миникан, моя соседка в Ханнерли, вернулась с ним из собачьего приюта сестры Розы, и веселая дружелюбность этой мохнатой дворняжки совершенно меня покорила. И вот теперь — такое!
— Когда у Робби это началось, Молли? — спросил я. Старушка протянула руку к песику и тут же ее отдернула.
— С утра это с ним сделалось. А вечером прыгал, что твой мячик. — Она посмотрела на меня с тревогой. — Так и кажется, он боится, что до него дотронутся.
— Так оно и есть, — ответил я. — Он весь словно окостенел. Похоже на острый приступ ревматизма. Он не взвизгивал от боли?
Старушка покачала головой.
— Ни разу.
— Странно! — Я провел ладонью по напряженным мышцам и легонько нажал на шею. — Будь это ревматизм, он бы как-нибудь показал, что ему больно. Посмотрим, что покажет термометр.
У меня возникло ощущение, что я измеряю температуру чучелу, но, взглянув на термометр, я даже присвистнул: 40,5 градуса.
— Ну, про ревматизм можно забыть, — сказал я. — В подобных случаях температура почти не повышается.
Я осмотрел песика со всем тщанием — пальпировал брюшную полость, прослушал сердце и легкие. Сердце билось учащенно — но причиной почти несомненно был страх. Практически никаких отклонений от нормы мне обнаружить не удалось.
— Наверное, подхватил какую-нибудь инфекцию, Молли, — сказал я, — а такая высокая температура указывает на поражение почек. Но, слава Богу, у нас теперь есть антибиотики. Они в таких случаях незаменимы.
