17
Вдруг взоры отвлеклись к затону.Предвидя, чем грозит испуг,Как вены, вскрыв свои кинстоны,Шел ко́ дну минный транспорт «Буг».
Он знал, что от его припадкаСместился бы чертеж долин:Всю левую его лопаткуПропитывал пироксимин.
Полуутопший трапецоедрСлужил свидетельством толпе,Что бой решен, и рыба роетКолодцы под смерчи торпед,
Что градоносная опасность,Нависшая над кораблем,Брюхата паводком снарядов,И чернь по кубрикам попрятавУгрозой, водкой и рублем,Готова в нетерпеньи хряснуть,Как мокрым косарем – кочан,Арапником огня по трапам,Что их решили взять нахрапомИ рейд на клетки разграфлен.
* * *
Когда с остальными увидел и Шмидт,Что только медлительность мига хранитБушприт и канатыОт града и надоНемедля насытить его аппетит,Чтоб только на миг оттянуть канонаду,
В нем точно проснулся дремавший Орфей.И что ж он задумал, другого первей?Объехать эскадру.Усовестить ядра.На муку подвигнуть зверьё из верфей.
И на миноносце ушел он туда,Где небо и гавань ловя в невода,В снастях, бездыханнойСемьей богдыханов,Династии далей – дымились суда.
Их строй был поистине неисчислим.Грядой пристаней не граничился клин,Но весь громоздясь Пелионом на Оссу,Под лад броненосцамКачался и нессяОбрывистый город в шпалерах маслин.
Поднявшись над скопомСлепых остолопов,Ворочая шеей оград и тумб,Летевший навстречу ему СевастопольСледил за нимЗа румбом румб.
* * *
Он тихо шел от пушки к пушке,А даль неслась.Он шел под взглядами опухших,Голодных глаз.
Он не спешил. На миноносцеЩадили винт.Он чуть скользил, а берег несся,Как в фордеви́нд.
И вот, стругая воду, будтоСтальной терпуг,Он видел не толпу над бухтой,А Петербург.
Но что могло напомнить юность?Неужто сброд,Грязнивший слух, как сток гальюнныйДля нечистот?
С чужих бортов друзья по школе,Тех лет друзья,Ругались и встречали в колья,Петлёй грозя.
Назад! Зачем соваться по́д нос,Под дождь помой.Утратят ли боеспособность«Синоп» с «Чесмой»?
Снова на миг повернувшись круто,Город от криков задрожал:На миноносец брали с «Прута»Освобожденных каторжан.
Снова по рейду и по реямГромко пронесся красный вихрь:Бывший «Потемкин», теперь – «Пантелеймон»В освобожденных узнал своих.
Снова, приветствуем экипажем,На броненосец всходил и глохИ офицеров брал под стражуИ уводил с собой в залог.
В смене отчаянья и отвагиВновь, озираясь, мертвел, как холст:
Всюду суда тасовали флаги.Стяг государства за красным полз.
По возвращеньи же на «Очаков»,Искрой надежды еще согрет,За волоса схватясь, заплакал,Как на ладони увидев рейд.
«Эх, – простонал, – подвели, канальи!»Натиском зарев рдела вода.Дружно смеркалось. Рейд удлинялиТучи, косматясь, как в холода.
С суши, в порыве низкопоклонстваШибче, чем надо, как никогда,Падали крыши складов и консульств,Тени и камни, камни и солнцеВ воду и вечность, как невода.
Все закружилось так, что в финалеОбморок сшиб его без труда.
Закат был тих и выспренен,Как вдруг – бабах, в сердцахРаскатился выстрелС «Терца».Мгновенный взрыв котельной.Далекий крик с байдарИ под воду. СмертельныйУдар.
От катера к шаландамПловцы, тела, балласт.И радость: часть командыСпаслась.
И началось. ПространствоОборвалось и – в бой,Чтоб разом опростатьсяПальбой.
Внутри настала ночь. СнаружиЗарделся движущийся хвостНад войском всех родов оружьяИ свойств.
Он лез, грабастая овраги,И треском разгонял толпу,И пламенел и гладил флагиПо лбу.
Он нес суда и зданья, выбравФундаменты и якоря,На ливень гибель всех калибровБеря.
Как сумерки, сгустились снасти.В ревущей, хлещущей дряпнеПошла валить, как снег в ненастье,Шрапнель.
Она рвалась в лету́, на жнивьях,В расцвете лет людских, в воде,Рождая смерть и визг и вывихВезде.……………………….……………………….
Уже давно затих обстрел,Уже давно горит судноВ костре. Уже давно быстрейЛетят часы. Но вот затихС последним воплем треск шутих,И крейсер догорел.
Глухая ночь. Чернильный ровМорской губы. Слепой покровБегущих крыш и катеровВ чехлах прожекторов.
18
«Все отшумело. Вставши поодаль,Чувствую всею силой чутья:Жребий завиден. Я жил и отдалДушу свою за други своя.
Высшего нет. Я сердцем – у целиИ по пути в пустяках не увяз.Крут был подъем. Сегодня, в сочельник,Ошеломляюсь, остановясь.
Но объясни. Полюбив даже вора,Как не рвануться к нему и казематВ дни, когда всюду только и спору,Нынче его или завтра казнят?
Ты ж предпочла омрачить мне остатокДней. Прости мне эти слова.Спор подогнал бы таянье святок.Лучше задержим бег Рождества.Где он, тот день, когда вскрыв телеграмму,Все позабыв за твоим «навсегда»,Жил я мечтой, как помчусь и нагряну!Как же, ты скажешь, попал я сюда?
В вечер ее полученья был митинг.Я предрекал неуспех мятежа,Но уж ничто не могло вразумить их.Ехать в ту ночь означало бежать.
О, как рвался я к тебе! Было пыткойБраться и знать, что народ не готов,Жертвовать встречей и видеть в избыткеДоводы в пользу других городов.
Вера в разъезд по фабричным районам,В новую стачку и новый подъем,Может, сплеталась во мне с затаеннымЧувством, что ездить будем вдвоем.
Но повалила волна депутаций,Дума, эсдеки, – звонок за звонком.Выехать было нельзя и пытаться.Вот и кончаю бунтовщиком.
Кажется, все. Я гораздо спокойней,Чем ожидают. Что бишь еще?Да, а насчет Севастопольской бойниВ старых газетах – полный отчет».
<На последней странице текста поэмы:>
Кинстоны – каналы, ведущие в балластные цистерны двойного дна.
Гальюн – место в носовой части корабля (где находятся отхожие и свалочные места).
На «Пруте» находилась часть осужденных по Потемкинскому бунту (кот<орый> произошел перед тем за 5 месяцев). Брон<еносец> Потемкин после этого был переименован в «Пантелеймона». «Прут» служил плавучей каторжн<ой> тюрьмой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
