Она смотрела на дверь, вздрогнув, когда услышала шаги за ней, когда дверь уже приоткрылась и вдруг захлопнулась. И раздались голоса. Намеренно ломаный, полууважительный-полуерничающий — карлика, спокойный и приветливый, но одновременно очень твердый — кого-то другого.
— Здоров, братан, — а я тут как раз с подругой нашей толковать хотел. Че, думаю, — тебя нет, а я с ней ща по-простому. С телками че тереть-то долго — развел, нагнул, и сама споет. Че скажешь?
— Я тебя предупреждал, нет? — Голос был размеренный и ровный, но в нем чувствовалось что-то куда более неприятное, чем в голосе карлика. — Я тебе говорил, что сам с иглы не слезешь, что врачам сдаваться надо? А ты мне что — я сам, я сам, не спеша. Я тебе что сказал: надо ширнуться иногда — ширяйся, но чтоб не видел никто и чтоб не высовывался, пока под кайфом. Был такой разговор? Что молчишь — отвечай за слова.
Он ни разу не повысился, голос, он медленно говорил и негромко, но каждое слово падало весомо и эффектно, а голос креп, стальным становился и ледяным.
— Да помню я — че пихать-то? — Карлик уже отступил, защищаясь и оправдываясь. — Ну лажанулся — утром получал кой с кого, а у него не хватало, ну герой и добил… А я в тачку сел, ну, думаю…
— Коля, домой его отвезешь! — отрезал голос, перебивая карлика, игнорируя его бубнеж. — Да хоть к нему, хоть к себе, хоть к кому. Да, сейчас! Все, вперед! И пока не оклемается — не выпускать. И никакого ширева больше — чтоб к вечеру в форме был!
А потом открылась дверь и вошел он. А потом, после пары адресованных ей фраз, снова вышел. И хотя она в первый момент и счастлива была, что это он, и несчастлива одновременно — даже страшный карлик рядом с ним оказался ничтожеством, значит, он был куда страшнее, — сейчас ей было полегче. Он был вежлив, он не угрожал, он не узнал ее — пока не узнал.
Дверь открылась снова, впуская официанта с подносом, торопливо расставившего чашки с кофе, высокие стаканы и большую бутылку минералки. Пододвинувшего к ней аккуратную сине-белую тарелочку с крошечным фруктовым пирожным и большой пузатый фужер с чем-то коричневым, пахнущим сильно и густо.
— Коньяк-то не лишним будет? — Она не заметила, как он входил, и вздрогнула, поднимая глаза. — Давай-давай — после такого только на пользу пойдет.
Она кивнула, беря в руку кусок стекла на короткой ножке, делая маленький осторожный глоток, чуть обжегший горло мягким огнем — и плавно покатившийся вниз, расслабляя, согревая, заставляя разжаться внутренности, превратившиеся в пружину. И она тут же глотнула еще — а потом еще. Со стороны, наверное, выглядя торопливой и жадной — но ей это было нужно.
— Полегче дышать? — Он смотрел на нее с улыбкой. — Может, поешь? Как насчет суши? Ну суши — ты что, никогда в японском ресторане не была? Ладно, исправим.
— Нет-нет, я правда не хочу есть. — Она чувствовала себя слишком разбитой, чтобы кокетничать, слишком уставшей. А к тому же она знала, что плохо выглядит, — и что самое ужасное, ей срочно надо в душ. Она попросила тех двоих, чтобы ее хоть на десять минут завезли домой, — говоря, что тут недалеко, а ей так важно привести себя в порядок, — но они ее проигнорировали. Не грубо, но твердо — одной фразой «люди ждут» давая понять, что у них есть приказ, который они обязаны выполнить и нарушать его не могут. — Если можно… Если можно, еще коньяка — я бы…
— Нет вопросов. — Он пожал плечами, вынимая мобильный, отдавая кому-то команду принести еще, только не сто граммов, а двести. Молча глядя на нее, пока не удалился принесший очередную порцию официант — явно торопившийся уйти поскорее, явно нервничающий в его обществе. Которое ей, несмотря на ситуацию, казалось приятным — куда лучше общества милиционеров или длинного. — Ты не торопись, Марина, — время есть…
— Нет-нет, я готова. — Она сделала попытку улыбнуться, зная, что у нее не очень-то получается — хотя и лучше, чем десять минут назад. — Вы скажите, что вас интересует, — я все расскажу.
— Прямо совсем все? — Он ухмыльнулся двусмысленно, не сводя с нее глаз. — Ну тогда скажи — замужем или живешь с кем?
— О, я совершенно одна, — он задал не деловой совсем вопрос, на который она даже в таком состоянии легко могла ответить в привычной манере. — С одной стороны, это прекрасно, а с другой… Нет, я не жалуюсь — но одинокой девушке так нелегко в этом жестоком мире…
Он улыбался. Смотрел на нее и улыбался — словно приказал привезти сюда специально для такого разговора. Она уже потом поняла, что дело было не только в том, что она ему понравилась, — он еще и расслаблял ее таким образом, чтобы она почувствовала себя комфортнее, чтобы ему легче было с ней говорить. И изучал заодно, чтобы решить для себя, врала она милиции или нет.
— Вы не верите? О, я правда совершенно одна в данный момент. Я ужасно капризная и избалованная, и у меня жуткий характер, и мне нравятся очень немногие мужчины — ну кому, скажите, нужна такая?
— Я-то тебе нравлюсь? — Он спросил это просто так — такие люди не задают таких вопросов, тем более человеку в ее положении. Такие люди просто берут то, что хотят взять. — Да говори, говори — не обижусь…
— О, вы же знаете, о присутствующих не говорят. — Она закатила привычно глаза, понемногу начиная возвращаться к себе прежней. Жутко благодарная ему за то, что он своими вопросами помогает ей вылезти из ямы, до краев заполненной депрессией, страхом, унижением, паникой, отчаянием. — И это такой личный вопрос… Я бы ответила вам — но не здесь и не сейчас. Я провела кучу времени в ужасно отвратительном месте, я ненакрашена и некрасива, мне надо принять душ, и переодеться, и привести себя в порядок. Поверьте, я чувствую себя просто ужасно — и мне неудобно сидеть перед вами в таком виде и говорить на такие темы. Вы ведь понимаете, правда?
— Вот поговорим сейчас — займешься собой. — Он произнес это легко и обнадеживающе, без условий, оговорок или скрытых угроз. — Ты лучше выпей еще — и начнем.
— Но я готова. — Очередной глоток развязал все образовавшиеся внутри узлы, и голова чуть плыла, и она чувствовала себя немного лучше, и ей удавалось не думать о том, что мирный разговор с ним может закончиться для нее куда хуже, чем разговор на повышенных тонах с хамелеоном. — Мне с самого начала начинать?
— Да с начала не надо — если ты ментам правду говорила, с начала я и сам знаю. — Он не бахвалился, он сказал об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. — Все, в общем, знаю — все, что они знают. Только вот что-то не верят они тебе…
— Увы! — Она подумала, не возмутиться ли, но вовремя спохватилась, грустно улыбнувшись. — Но, если честно, я их понимаю…
— То есть? — Он тоже улыбался, веселее, чем она, и по-прежнему смотрел на нее с интересом, и тон не изменился, только вот лицо застыло вмиг, выдавая произошедшую в нем перемену, тщательно маскируемую, в том числе и следующей невозмутимой репликой. — Ты о чем?
