— Наказание, которое Серхио придумал для двух своих главных жертв, согласуется с образом человека, пережившего сексуальное насилие, — заговорил Кальдерон. — Объекты выбраны заранее, и налицо связующее звено — их давнее знакомство. Ваше предположение, что Серхио заставлял их смотреть в глаза своим глубинным страхам, по-моему, верно. Удаление век и последующие увечья, которые оба убитых нанесли себе сами, свидетельствуют именно об этом. Вопрос в том, как Серхио узнает о подобных вещах? Ведь они скрыты. Сугубо личны. Секретны. Неужели он умеет читать мысли?
Фалькон рассказал ему о проведенном местным полицейским расследовании проникновения в дом Сальгадо.
— Что ж, если убийца провел здесь выходные, значит, он уже нацелился на Сальгадо. Вероятно, он даже знал о тайном кошмаре этого человека и просто искал способ предъявить его ему.
— Он одержим идеей кино, — сказал Фалькон. — Для него оно — память.
— Ну, ясное дело… фильм, сон. Люди вечно это путают, — заявил Кальдерон. — И понятно. Замкнутое темное пространство кинотеатра, сменяющиеся картины. Очень похоже на то, что видишь во сне.
— Серхио, в своей тяге к творчеству, осуществляет мечту каждого художника. Он проникает в умы людей и меняет их взгляд на вещи, то есть представляет им в новом свете нечто давно знакомое. И ему приходится здорово изощряться, ведь люди не хранят свои страхи в записях, не так ли?
— Они хоронят их, — согласился Кальдерон.
— Может, мы имеем дело с воплощением зла, — произнес Фалькон. — С гениальным злодеем.
— Что навело вас на такую мысль?
— То, что это выходит за рамки нашего воображения.
Кальдерон обернулся к висевшим за его спиной четырем Фальконовым «ню».
— К счастью, есть гениальность иного рода, — сказал он. — Уравновешивающая злую.
— Что касается моего отца, то, мне кажется, он предпочел бы не иметь никакого дара.
— Почему?
— Потому что он его потерял, — объяснил Фалькон. — Если бы у него никогда не было гения, ему не пришлось бы прожить остаток жизни с чувством утраты.
Когда речь опять зашла о личном, Фалькон отступил к окну. Он пытался понять, можно ли сейчас спасти ситуацию. Если он способен был так говорить об отце, то почему не об Инес? Почему не приоткрыть душу этому человеку? В дверь постучали, и в комнату всунулась голова Фернандеса.
— Инспектор Рамирес обнаружил на чердаке большой чемодан, — доложил он. — Замок просверлен, и пыль на поверхности лежит неровно. Фелипе ищет отпечатки пальцев.
После того как Фелипе объявил, что отпечатков нет, чемодан был спущен на лестничную площадку. Он оказался тяжелым. Под слоем оберточной бумаги в нем вперемешку лежали книги, старые каталоги, экземпляры журнала «Танжер-Ривьера», пакеты из черной светонепроницаемой бумаги, набитые фотографиями. По бокам были всунуты четыре старые магнитофонные катушки. Нашлась и одна коробка с кинопленкой, но камера и проекционное оборудование отсутствовали. Еще обнаружился дневник, первая запись в котором была датирована 2 апреля 1966 года. Он кончался на двадцатой странице записью от 3 июля 1968 года.
Поняв, что мгновенными открытиями тут не пахнет, Кальдерон отбыл на совещание. Они назначили встречу на двенадцать часов дня в понедельник. На выходе из дома Кальдерона подстерегали четверо журналистов, чья поразительная осведомленность не позволила от них отмахнуться. Ему пришлось провести импровизированную пресс-конференцию, во время которой один из журналистов заявил, что средства массовой информации окрестили убийцу El Ciego de Sevilla.[97] Кальдерон автоматически возразил, что называть убийцу слепцом нелогично, так как все обстоит совершенно иначе.
— Значит, вы можете подтвердить, что он срезает у своих жертв веки? — вцепился в его слова журналист, и Кальдерон поспешно свернул пресс-конференцию.
Фалькон и Рамирес распределили между собой работу. Услышав, что у Сальгадо есть белокурая и голубоглазая секретарша по имени Грета, Рамирес с удовольствием отправился с Фернандесом в галерею на улице Сарагосы. Баэна и Серрано, притащив чемодан в кабинет и выложив его содержимое на письменный стол, продолжили обыск дома вместе с Фелипе и Хорхе. Еще раз обследовав чердак, они раскопали старый катушечный магнитофон, который Фелипе умудрился заставить работать.
По идее начинать нужно было с дневника, но Сальгадо вел его из рук вон плохо. Первая запись объясняла, почему он вообще взялся за перо: он был счастлив. Он собирался жениться на девушке по имени Кармен Бласкес. Фалькон, не подозревавший, что у старика когда-то была жена, хмыкнул, прочитав излияния тридцатитрехлетнего Сальгадо, уже самодовольного, напыщенного и приторного: «Франсиско Фалькон оказал мне великую честь, согласившись быть моим testigo.[98] Его гений сделает это событие одним из самых обсуждаемых в светских кругах Севильи». Неудивительно, что Сальгадо забросил дневник: этому убожеству нечего было сказать. Проникновенно он говорил только о своей молодой жене. Тут вся искусственность слетала с него, и он начинал изъясняться по-человечески: «С каждым днем я все больше люблю Кармен… Она чиста и поэтому кажется простоватой, но именно ее чистота трогает всякого, кто встречается с ней. Как говорит Франсиско: «Она заставляет меня забывать о мерзости моей жизни. В ее обществе я чувствую себя так, будто всегда был хорошим человеком».
Фалькон попытался представить своего отца, произносящего подобные слова, и решил, что они — выдумка Сальгадо. Он извлек из одного пакета стопку фотографий и сразу увидел фото Кармен, датированное июнем 1965 года. Там она выглядела лет на тридцать. В ее лице не было ничего примечательного, за исключением бровей — коротких, темных, совершенно горизонтальных, без малейшего изгиба. Они придавали ей серьезный, озабоченный вид, словно ей приходилось очень печься о муже.
Запись от 25 декабря 1967 года: «Вчера вечером перед обедом я словно вернулся в детство. Мои родители всегда дарили нам в сочельник подарок, и Кармен преподнесла мне лучший в моей жизни дар. Она беременна. Мы безумно счастливы, и я просто упился шампанским».
В дневнике содержалась история нормально протекавшей беременности Кармен, перемежавшаяся ошеломляющими подробностями успешных художественных выставок с указанием вырученных сумм. Сальгадо упоминал о магнитофоне, который он приобрел, чтобы записать пение Кармен, что ему никак не удавалось сделать из-за страха, охватывавшего ее перед микрофоном. Сальгадо был в восторге от живота беременной Кармен, достигшего огромных размеров. Он даже просил ее попозировать Франсиско Фалькону. Это предложение привело ее в ужас. Последняя запись гласила: «Врач разрешил мне записать первый в этом мире крик моего ребенка. Его поразила эта просьба. По-видимому, мужчины никогда не присутствуют при родах. Я спросил Франсиско, где он ждал появления на свет своих детей, и он ответил, что не помнит. Когда я спросил, не у постели ли Пилар, он вытаращил глаза от удивления. Неужели я единственный в Испании мужчина, который испытывает благоговение перед этим торжественным моментом? Мне казалось, что уж такого-то гениального художника, как Франсиско, таинство рождения человека должно захватывать не меньше, чем вдохновение».
Странный финал для дневника. Фалькон отсчитал месяцы; получалось, что если Кармен объявила о своей беременности в конце декабря, то ребенок должен был родиться в июле. Он тщательно перебрал вываленные из чемодана бумаги, ища какое-нибудь письменное упоминание о появлении на свет ребенка. В запачканной голубой папке его ждал ответ — свидетельство о смерти Кармен Бласкес, датированное 5 июля 1968 года. В лежавшем под ним медицинском заключении были обстоятельно описаны катастрофические роды, осложненные подскоком давления, почечной недостаточностью, сепсисом и завершившиеся смертью матери и ребенка.
Мысль о запертом чемодане на чердаке дома Сальгадо отдалась в душе Фалькона острой болью. Одинокий старик, посвятивший всю свою жизнь гению Франсиско Фалькона, бродил по улицам, заглядывая в кафе, в магазины, назойливо ища общения, в то время как его единственный шанс на счастье истлевал в сухом пыльном углу.
