Где-то в подсобке зазвонил телефон, но литераторша никак не реагировала, позволив себе лишь вернуться к столу и замереть уже над ним, вцепившись в спинку стула. В темноте очков стали проступать глаза, как на сделанной против солнца фотографии. Витька забормотал нечто невразумительное, одновременно перелистывая указательным пальцем лежащий перед Ольгой учебник. Страницы шуршали наждачкой по гладкому до блеска бруску. Все с замирающим сердцем ожидали сакраментального: "Больше ничего не знаю", и победного: "Вообще ничего не знаешь", кривились от зубной боли впивающихся в сознание жалостливых слов-паразитов, вчитывались во второй вопрос домашнего задания. Центр внимания хаотично смещался от Витьки к Валентине, перспектива расплывалась, заодно растворяя класс, отчего Славе стало казаться, что смех нашел наконец-то не забитое чердачное окно и слезами выползает из глаз, заставляя воздух стекленеть и опадать тяжелыми каплями.
Болезненность ситуации достигла космических высот, грозя выплеснуться стихийным бедствием, но Слава сделал усилие над собой, сглотнул смех, тут же ободравший всю гортань, забивший легкие, поднявший со дна желудка волну горечи. Пришлось сморщиться от полыхнувшего в глубине огня, где и сгорело беспричинное веселье.
- Садись, Витя, - пошутила Валентина. - Отлично. Основную твою идею я поняла, хоть ты ее и тщательно замаскировал. Интерпретация достаточно интересная, особенно если учесть, что вычитал ты ее только несколько минут назад и, к тому же, не заглядывал в первоисточник.
- Постмодернизьм, - шепотом выругался Криницкий.
- Что?
- Мир как воля и представление, - объяснил до сих пор не совсем просохший сосед.
- Так, - задумчиво постучала по журналу Валентина, - кто у нас сегодня на обед?
- Телефон звонит, Валентина Александровна, - подсказала Лена.
- Думаете отменили в школе уроки? - усмехнулась Валентина. - И не надейтесь. Даже если штормовое предупреждение, заниматься продолжим в автобусе.
Она вышла и класс вздохнул. Лена, чье умение быть иногда некрасивой так нравилось Славе, повернулась к Витьке и вежливо сказала:
- Витя, по-моему это жестоко так вести себя по отношению к товарищам.
От фразы и тона Витька схватился за щеки, выпучил глаза, замычал, закачался, застонал:
- Лена, Леночка, прошу... не надо!
Сердечная Оксана тоже не выдержала:
- Лена, ну зачем ты так? Ты у нас не самая правильная и образцовая. Большой счет можно и тебе предъявить, особенно по алгебре. Хочешь, чтобы я здесь и сейчас комсомольское собрание воспроизвела? Могу...
- Оксана, - позвал Слава.
Оксана отпустила значок.
- Вот и хорошо, вот и замечательно, - хлопнул Вадим в ладоши. - С первым вопросом покончено. Осталось ответить на последний - в чем смысл жизни?
- А мы разве живем? - удивилась глядя на Славу Лена.
- Ну вы даете! - пополам с внезапно возникшим кашлем ответил Слава. - А чем еще мы занимаемся?
- Если честно, - сказал Дима, значительно поправляя очки, - то мне это очень напоминает духовную мастурбацию. Может быть... Да о чем это я! Конечно, у каждого есть свое личное, глубоко личное мнение, с которыми я спорить, но и принимать не собираюсь. Но все так и есть. Вадим, дай костыль, так и есть - мас-тур-ба-ция, - костыль ритмично отбил о парту музыкальную тему.
Слава съехал по стулу и втянул голову в плечи. Ему почему-то показалось, что костыль полетит сейчас в него.
- Ба! Да у нас плюрализм, свобода слова и... как там Криницкий матерится..., - защелкал пальцами Бока, - вот, постмодернизьм сплошной.
- Это тебе только показалось, - попробовал возразить Слава, но голос сел и получилось тихое сипение, на которое Бока и внимания не обратил.
- Товарищи! Камарады! Дуслык! - вскочил он на стул и замахал руками. - То, о чем так часто говорили большевики, а точнее - мечтали мы, плача в подушки и дроча духовно - случилось! Ура!
- От Кафки к Кафке, - покачал головой Криницкий.
Бока продолжал вещать:
- Мы долго молчали, молчали, молчали и, наконец, заговорили! В любой момент кое-кто вновь может заткнуть нам рты, с этим, увы, не совладать, но в этот самый миг мы можем сказать свое глубокое имхо... (чего-чего?) in my honorable opinion... Предлагаю дать слово... Марине! - все зааплодировали.
- Вообще-то, мой день рождения давно прошел, - проворчала Марина, не отрывая взгляда от раскрытой на пустых страницах тетради.
Слава опасливо покосился на Оксану, но она сидела прямо, с закрытыми глазами и не делала попыток напроситься на выступление. Она будет последней, к кому обратятся, решил с облегчением он. Бока поворачивался с протянутой рукой и выставленным указательным пальцем, словно проржавевший флюгер в бурю.
- Ты полная дура, - фыркнула Марине Алена. - Уж кому есть что сказать, так это тебе...
- А тебе? - прошипела покрасневшая Марина.
- Разум и чувства, - вздохнул Криницкий.
"Интересно, кто-нибудь за меня заступится?" - с зоологическим интересом подумал Слава.
- Никто пока никаких обвинений и не выдвигал, - сказал Дима. - И я не считаю это рациональным. Все слишком эфемерно для позитивных гипотез и, тем более, не вижу пользы от этого... как? ("Горе от ума", - подсказали со стороны) точно, будет полное горе от ума.
- Погоди, - спокойно погрозил пальцем Бока. - Неужели ты действительно видишь здесь некие последствия? Последствия?! Здесь?!
- Отрицать такое тоже глупо.
- Город Глупов и его обитатели.
- Нет, нет, подожди, - вступился внезапно разволновавшийся Вадим, отчего достаточно резво вскочил на свой стул без всяких костылей. - Давай прежде всего будем людьми, а не дрессированными собачками, которые гавкают по разрешению. Нас ни о чем не спросили, так будем молчать. Гордые и все в белом. Тебя, Бока, я не понимаю - запал проворовавшегося обвинителя надо сдерживать. Если кому и говорить, то Оксане.
Это оказалось кодовым словом, выключившим звук в классе. Все замерли. Славе было исключительно плохо. Как будто в кошмарном сне скользишь сквозь бредовые слова, приобретающие от бесконечного повторения вес и характер, белесый цвет и дьявольскую прилипчивость. Они звонят в голове и в короткие промежутки походов в туалет, лишь слегка пригасая от яркой лампочки, хватают за руки, кричат и шепчут в уши, прыгают в зеркале до чистки зубов. Культура Два... Культура Два... Культура Два... Нет здесь ни намеков, ни развратного подсознания. Просто усталость и просто слова - без смысла, как и все остальное. Стоит потерять смысл в себе, усомниться, тогда приходят слова, глупые, никчемные, лживые.
Ноябрь продолжал плеваться снегом. Тягучей, белой, липкой слюной приближающейся болезни. Смачно, точно, обильно. Стекло спасало от соприкосновения с холодной мокротой, но не избавляло от мерзкого чувства, замешанного на боязни момента, когда все-таки придется подставить лицо презрению.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
