Я встречал господина Ролана во время его уединенных прогулок и слышал его выступления в Конвенте. По правде говоря, он всегда представлялся мне чопорным и невероятно скучным. Говорил он монотонно и только о себе самом; одевался нарочито небрежно — его старая куртка с продранными локтями, выцветшие шерстяные чулки и башмаки с длинными тесемками были достоянием пересудов. Что нашла юная Манон в этом старце с постной физиономией и плешивой головой? Был ли он ею любим? В это никто не верил, тем более что вскоре стал известен подлинный объект ее нежных чувств. Но серьезный господин Ролан, пользовавшийся известностью в определенных сферах, мог проложить ей дорогу к успеху…
В 1791 году супруги приехали в Париж и остановились в отеле «Британик», неподалеку от площади Дофины. Манон поспешила в Законодательное собрание и встретилась с Бриссо, с которым уже состояла в переписке. Видимо, она произвела на депутата неизгладимое впечатление, и в ответ на ее несмелую просьбу господин Бриссо пообещал ей в ближайший же вечер привести в «Британик» своих единомышленников и друзей… И привел…
Так была заложена основа салона мадам Ролан. Так складывалось ядро будущей Жиронды.
Манон мнила себя второй Аспазией; для нее всегда образцами служили знатные афинянки и римлянки, вокруг которых собирались философы и политики. Но Франция девяностых годов восемнадцатого века мало походила на античные Афины или Рим. Наша революция не признавала политических салонов и интриг — она требовала от своих доверенных лиц прямоты и гласности их действий. И новая Аспазия с ее тайными раутами вызывала лишь насмешки и подозрения патриотов. Вскоре о ее салоне стали открыто злословить.
Не могу удержаться, чтобы не привести выдержки из «Отца Дюшена» Эбера. Хотя этот номер и относится к более позднему времени, когда Ролан уже стал министром, он весьма точно передает отношение парижан к Роланам.
«…Несколько дней назад депутация санкюлотов явилась к этой старой развалине, рогоносцу Ролану. К несчастью, они попали туда во время обеда. «Што фы хотите?» — спросил у них швейцарец, остановив их в дверях. «Мы желаем поговорить с добродетельным Роланом». — «Сдесь софсем нет топротетельных», — ответил толстый страж, протягивая руку для смазки. Наши санкюлоты прошли по коридору и очутились в прихожей; они никак не могли протолкаться через толпу слуг, наполнявших ее. Двадцать поваров, нагруженных самыми изысканными фрикасе, кричали во все горло. Одни: «Пропустите, пропустите соуса добродетельного Ролана!»; другие: «Дорогу жаркому добродетельного Ролана!»; третьи: «Дайте пронести закуски добродетельного Ролана!»; четвертые: «А вот пирожные добродетельного Ролана!» «Чего вам надо?» — спросил лакей. «Мы хотим поговорить с добродетельным Роланом!»… Лакей идет сообщить эту свежую новость добродетельному Ролану, который появляется нахмуренный, с полным ртом и салфеткой в руках. «Наверное, государство в опасности, — говорит он, — раз вы осмелились беспокоить меня во время обеда»… Ролан провел прибывших в свой кабинет; он помещался рядом со столовой, где находилось более тридцати лизоблюдов… Один из членов депутации хотел пройти по темной лакейской и уронил десерт добродетельного Ролана. Узнав о гибели десерта, жена добродетельного Ролана в гневе сорвала с головы свои фальшивые волосы…»
Фальшивые волосы! Это оскорбление должно было показаться Манон особенно тяжким: если что и было у нее красивого, то именно волосы… Когда через год после появления этой статьи она предстала перед трибуналом, то продемонстрировала судьям самую кокетливую из своих причесок, которую затем должен был непоправимо испортить палач…
Слова Эбера, конечно, гротеск. Мне случилось дважды побывать на приеме у Роланов, второй раз уже в министерский период. Там принимали скромно, и, хотя стол был сервирован со вкусом, обед состоял всего лишь из одной перемены блюд… Конечно, и это голодному Парижу представлялось непозволительной роскошью — отсюда все эти «фрикасе, пирожные и подливки…»
Желая окружить себя знаменитостями, мадам Ролан приглашала не только будущих жирондистов, но и деятелей крайнего демократического направления. Робеспьер заставил себя просить, но затем появился и несколько раз посетил новый салон. Марат, приглашенный через Дантона, категорически отказался. Вместо него, движимый любопытством, за столом Роланов очутился я…
Справедливость требует заметить, что ненависть Манон Ролан к Марату возникла далеко не сразу. Сначала жирондистская львица была настроена довольно благожелательно и к «Другу народа», и к его редактору. Она живо интересовалась судьбой журналиста, сочувствовала ему, подробно расспрашивала меня о его жизни изгнанника, выражала неодобрение его гонителям. По видимому, отношение мадам Ролан изменилось после того, как он решительно пренебрег ее салоном. А потом… Потом Марат радикально разошелся со своим бывшим учеником Бриссо. Начались дискуссии о войне. Марат никогда не стеснялся в выражениях, говоря о том, кого считал отступником. Мадам Ролан все более поражалась его статьям и памфлетам. Удивление сменилось неприязнью, неприязнь — враждой, вражда — ненавистью. А в ненависти такая женщина была страшна: она превращалась в дьявола.
* * *
Собственно говоря, если присмотреться внимательно, можно сказать без преувеличений: Манон непрерывно подогревали двое, и на них-то лежит основная вина за силу ее чувства к Марату. Одним был Бюзо, ее возлюбленный, другим — Бриссо, ее политический наставник.
Франсуа Бюзо всегда представлялся мне загадкой. Мне кажется даже, что он был не вполне нормальным. Человек с резко повышенной впечатлительностью, до предела нервозный, то нежный, то резкий до грубости, он поминутно бросался из крайности в крайность. На заре революции лидер левых Учредительного собрания, единомышленник и соратник Робеспьера, он кончил тем, что стал душой Жиронды. По видимому, контрасты этой неустойчивой натуры больше всего и пленили Манон — слишком уж был не похож экспансивный, вечно подвижный и противоречивый Бюзо на медлительного и ровного старика Ролана… Я не знаю почему, но Бюзо ненавидел Марата лютой ненавистью. Не вспомню ни одного из врагов публициста, кто отзывался бы о нем так ядовито и желчно. Бюзо буквально скрежетал зубами, и на губах его появлялась пена, когда он говорил о Марате. Было ли виной тому ренегатство Бюзо, его зависть к человеку, оставшемуся верным своим идеалам? Или же его раздражала резкость Марата по отношению к врагам, в чем, кстати говоря, они были очень похожи друг на друга?.. Повторяю, мне не вполне ясны истоки злобы, но злоба достигала размеров невероятных, и, если учесть, что для мадам Ролан Бюзо был самым близким человеком, нетрудно понять, какую роль здесь могли сыграть его внушения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
