— Вы ведь Семейных? — спросил Бэзил.
— Я — Семейных и чрезвычайно рад вестям от Севастьянова! Его друзья — мои друзья! Ну, как он там, наш родной человечек? Да вы входите, входите...
При пожатии ладонь Семейных напоминала дохлую рыбу.
В комнате, куда его провели заставив предварительно сменить ботинки на пушистые клетчатые шлепанцы с помпонами, на диване восседала с поджатыми под ворсистую юбку ногами красавица с волосами, стянутыми в тугой жидкий пучочек на затылке. Протянув кончики сухих пальцев с массивными серебряными кольцами, сказала:
— Я — Марина Владленовна.
— Ответственный сотрудник секретариата нашего генерального директора, — пояснил Семейных. —- Большой друг...
Пришлось, повинуясь жесту Семейных, сесть на диван, почти в ногах у красавицы.
Коротко и жестко Бэзил изложил замысел, вынашивавшийся Севастьяновым в Сингапуре, непредсказуемость будущих его шагов, в особенности после решения в управлении об его скором отзыве домой. Согласился с доводом Семейных, что Севастьянов действительно превысил скромные служебные полномочия, действует торопливо, без согласования с Москвой, то есть генеральным и Семейных. Но отзывать теперь, не дав ему еще пару месяцев, значило бы бить по рукам, которые практически взялись уже за деньги, недобросовестно присвоенные партнерами бывшего севастьяновского начальника Васильева.
Запах жареных кабачков заставил поднять глаза от узора на ковре, в который Бэзил уставился, произнося речь. Фарфоровое блюдо держала махровыми рукавицами, слегка отвернув лицо от пара, высокая, намного выше Семейных женщина, внимательно и враждебно, открыто враждебно разглядывавшая Шемякина. С какого времени она его слышала, он не приметил.
Не мог знать Бэзил, конечно, что хозяин квартиры женился на женщине, которая много-много лет назад любила Севастьянова и Севастьянов любил ее. Неведомо было Шемякину, что хозяин квартиры, в те далекие времена аспирант, играл в теннис с ее отцом и однажды получил приглашение на кофе и коньяк. После брака с дочерью финансиста-теоретика Семейных терпел ее любовников, молчал и молчал, перемещаясь по престижным отделам, входившим с бумагами в правительство. Семейных считал себя не менее способным, чем покойный Васильев, и уж несомненно талантливее Севастьянова. При этом его мнение полностью совпадало с мыслями жены, стоявшей с фарфоровым блюдом в середине комнаты.
— Это очень интересно, что вы заявились сюда с таким разговором, — сказала Марина Владленовна, спуская стройные ноги и ловко вдевая узкие ступни, просвечивавшие сквозь чулки, в шлепанцы с зелеными помпонами.
Бэзил взглянул на свои. Помпоны оказались малиновыми.
— Интересно или неинтересно, — сказал Бэзил, — но Севастьянову следует дать время...
— Возможно, что и так, — сказал Семейных, наклоняясь с пуфика, на котором сидел, и дотрагиваясь ладошкой до шемякинского колена. — Но вы рассуждаете как человек... как человек прессы. Севастьянову ничего не удастся переменить, сиди он в Сингапуре дополнительно год!
— Почему? — спросил Бэзил.
— Решение, на основе которого он в торгпредстве, не дает ему такой возможности. Это — раз. Второе... Допустим в порядке бреда, что восемнадцать миллионов возвратятся к Севастьянову. Но они возвратятся именно к Севастьянову. Как результат его личных несанкционированных действий. Как он оприходует, извините за канцелярщину, деньги? Подумайте хорошенько... Восемнадцать миллионов! Нет свидетелей, нет входящих официальных документов к таким деньгам... Досужие умы, вот именно — досужие... зададутся вопросом: а сколько же себе в карман положил энергичный Севастьянов, пока... э-э-э... господа капиталисты уговаривали его не терзать их насчет невозвращенного должка?
Бэзил встал с дивана.
— Достоинство и честь человека разве не могут быть порукой? Да поднимите старые бумаги, счета, соглашения... как там это называется? Обоснуйте появление этих миллионов, акт составьте!
— У денег нет достоинства, товарищ, -— сказала женщина, принесшая кабачки. — У денег есть счет, а в их взаимоотношениях с родом человеческим — старинная итальянская двойная бухгалтерия с четкими понятиями приход и расход.
Демонстративно на столе расставлялись три тарелки, взятые из стеклянного шкафа у окна, за которым включилась тусклая неоновая надпись «Гостиница «Украина» без буквы «с». Время ужина, на который гостей не ждали.
Закрывать пошел Семейных.
Сбросив шлепанцы, в незашнурованной обувке, Шемякин шагнул за порог. Властно придержал дверь, открывавшуюся наружу.
— Вы, наверное, бесспорно достойны вашей должности и можете решать судьбу Севастьянова... Но мне думается, что в этой стране еще не наступило время, когда достоинство определяется должностью. Нужно достоинство, нужно! У Севастьянова оно органично. Есть, будет всегда... Запомни, друг... Не трогать Севастьянова! Понял? Севастьянова не трогать!
— Я завтра же позвоню в вашу редакцию, — внятно сказал Семейных. — Подумайте над моими словами. Так ведь можно и не вернуться из отпуска... Пустите дверь! Вы!
Под ветром Бэзил вышел на Кутузовский проспект. Минут десять постоял, утихомиривая дыхание.
Ступени в подземный переход к стоянке такси возле «Украины» покрывали слякоть, мусор и окурки. Ноги скользили.
— Шемякин... Или как вас... Шемякин!
Из-за серого бордюра, почти над ним, свешивалась Марина Владленовна. Махнув рукой, сбежала к нему.
— Скажите, Шемякин, у вас есть удостоверение?
Кажется, начинался дождик. Несколько капель выпукло блеснули на ее гладкой прическе.
— Есть. Да вам-то что?
— Дайте посмотреть...
Она вернула затертую редакционную книжицу, порылась в заплечном кожаном мешке-сумке и протянула свернутый вчетверо листок. Сказала:
— Спускайтесь внутрь, дождь ведь... Читайте при мне... Куда вы исчезли на неделю после вылета из Бангкока?
— Остановился в Бомбее... А что? Вам почему нужно?
— Читайте, три дня вас ждет. Я уж и в редакцию звонила... «...как и предполагалось, сбежал из Сингапура с итальянским паспортом и платежным поручением на двадцать с чем-то миллионов долларов в Бангкок вместе с неким Джефри Пиватски, американцем. В курзале «Банка Америки» на Сайлом-роуд устроил скандал, заявив, что сомневается в подлинности чека, потребовал прибытия советского консула. Сам понимаешь, рассчитал он верно. В банке своя охрана, посторонние не тронут. Американец оказался жестким, пришлось идти на компромисс. Севастьянов вернул ему итальянский паспорт, а я увез чек и Севастьянова.
Теперь, чтобы тебе стало ясным. Севастьянов развивал свою деятельность с моего ведома, хотя сам об этом не догадывался. Мое внимание к этому делу не было санкционировано. То есть, формально рассуждая, я действовал на свой личный риск. Оставаясь по возможности в тени, я способствовал оформлению Севастьянова в Сингапур. Я имел более или менее полное представление о свойствах его характера, знал, насколько глубоко задело его то, как обошлись с Васильевым, с какой остротой, невыносимой для него, переживал шушуканье о взятках. Способствовал я и тому, чтобы к нему в руки попадали документы или публикации, относящиеся к васильевской истории.
Законен с твоей стороны вопрос: почему я делал это? Отвечу: я входил в бригаду, обеспечивавшую безопасность Васильева как в Сингапуре, так и из Москвы, в период его сложных забот. Написал особое мнение после того, как было вынесено решение по злосчастному потерянному кредиту.
Итак, мой расчет, исключительно психологического свойства, если хочешь, оправдался. Севастьяновский характер сработал.
Я лично сопроводил Севастьянова и чек на все его миллионы из Бангкока аэрофлотовским самолетом, вылетавшим в Москву через шесть часов после скандала в банковском курзале. Сейчас я отстранен от работы до решения своей участи. Какая будет резолюция на моем объяснении, в котором я всю ответственность беру на себя, неизвестно. Вполне возможно, что тебе придется помогать мне искать работу. Севастьянов из-за миллионов, которые никто не знает, как оприходовать, практически под арестом. Марина Владленовна, которая передаст тебе эту бумагу (с ведома моего начальства, не беспокойся), только вдохновительница. Думаю, она вдохновит тебя на подготовку материала об отчаянном бухгалтере в газете. Но положишь его на стол редактору после сигнала от нее же... С самыми добрыми пожеланиями, Дроздов Николай».
