Ушаков смотрел на него долго, пытливо. Спросил в упор:
— А она?
— Тоже поедет. Она сама этого хочет, — добавил он, словно был виноват в том, что едет.
— Ну, ежели так, — немного подумал Ушаков, — тогда другое дело, тогда езжайте. Скатертью вам дорога.
…Арапова проводили на третий день масленицы. Когда его укладывали в сани, он старался казаться веселым, шутил. Невеста его, собравшаяся ехать с ним, наоборот, была молчаливой, смотрела на провожавших с затаенной обеспокоенностью. Она осталась в своем монашеском одеянии, и это обстоятельство ставило всех в тупик: в каком значении она ехала с ним как будущая жена или как сестра-монашка, взявшая на себя божеское дело помочь больному?..
— Пишите, как пойдет лечение, — попросил Арапова лекарь.
— Непременно напишу, — с охотой пообещал Арапов. — И вам, Федор Федорович, тоже напишу, — добавил он, обращаясь к Ушакову.
Уезжавшие и провожавшие наконец простились, и кучер, перекрестившись, взялся за вожжи. Лошади тронулись, и сани мягко зашуршали по подернутой ледком дороге.
Часть пятая. Несбывшиеся ожидания
1
В пределах России неприятеля более не было. Устлав костьми своих солдат русскую землю, Наполеон бежал во Францию. Но война не кончилась, война еще продолжалась. Вместо развалившейся армии Наполеон сумел собрать новую и на подступах к империи остановить русские и присоединившиеся к ним прусские войска.
Чтобы добить Наполеона, нужны были новые усилия, новые жертвы. Сгорая от нетерпения, жаждая поскорее свести счеты с человеком, сделавшимся личным врагом, Александр I оставил Петербург и помчался на запад, к штабу Кутузова. Вслед за ним из глубинных губерний России потянулись полки, составленные из рекрутов и недавних ополченцев, дабы пополнить собой уставшую и поредевшую армию. Плохо обученные, плохо одетые, отощавшие от худой пищи, они шли мимо затоптанных полей, вырубленных лесов, мимо разрушенных деревень, пепелищ, мимо бесчисленных могильных холмиков с крестами и без крестов, — шли по повелению государя императора освобождать от "злобствующего врага" Европу. Плюнуть бы им на эту самую Европу да остановиться на родной земле, восстановить то, что разрушено, пробудить к жизни истоптанные поля. Израненная земля нуждалась в добрых мужицких руках. Но нет, нельзя было останавливаться полкам. Государь император торопился на помощь Европе, ему грезился Париж, грезился тот день, когда он вступит в столицу Французской империи в лаврах победителя.
Дальнейшему походу русской армии в глубь Европы противился сам Кутузов. Мысленно он махнул рукой на французов сразу же, как только последний их отряд перешел через Неман на прусский берег. Ему было жалко своей армии, жалко своих солдат. Хватит с них и того, что они спасли Россию. Стоило ли проливать новые реки русской крови ради того только, чтобы угодить иностранцам? Не лучше ли примириться с Наполеоном, а европейским державам предоставить самим бороться за свое освобождение от завоевателя, потерявшего прежнее могущество? Однако убедить Александра I было невозможно.
Кутузов и до этого был болен, а тут силы его истощились окончательно. Он слег в постель, и 28 апреля его не стало.
Новым главнокомандующим русской армии стал граф Витгенштейн. Государь-император так и не научился разбираться в людях. Он принял генерала-пустомелю за новое светило в полководческом искусстве и, конечно же, ошибся. Граф не оправдал его надежд. Он не только не добил Наполеона, но позволил даже перейти неприятелю к решительным действиям. Наполеон вступил в кровопролитное сражение и отбросил союзные войска за Эльбу.
Рассказывали, что после поражения русских войск в сражении при Бауцене к графу Витгенштейну явился генерал Милорадович и сказал ему открыто:
— Благо Отечества требует, чтобы вы были сменены!
— Меня назначайт государь-батюшка, — ответил на это незадачливый полководец.
Граф и сам сознавал, что ему далеко до лавров Кутузова, что слабоват для должности главнокомандующего. Однако подавать в отставку не стал. Он был человеком честолюбивым, а должность главнокомандующего русской армией могла принести ему славу «пленителя» главного виновника войны.
Зря не послушались Кутузова. Измученная, обессиленная русская армия не могла воевать за всю Европу. После сражений на Эльбе дела у нее не пошли, и с Наполеоном пришлось заключить временное перемирие.
Впрочем, перемирие, да еще временное, не означало конец войне. Из глубины России продолжали маршировать к Эльбе свежие полки. Впереди были новые кровопролития. Война продолжалась.
2
Когда Наполеона прогнали за пределы России, темниковцы крестились: слава Богу, война до них не дошла… И все же усидеть в сторонке им было не суждено. Война до них не дошла, зато дошли беды, вызванные ею. И дым пожарищ, и стенания оставшихся без крова, и плач голодных детей, и стоны умиравших от ран — все до них дошло. И не только по рассказам очевидцев.
Весной, еще не успели просохнуть дороги, а в Темниковской округе уже появились тысячи нищих. И все с той стороны… Оттуда, где еще недавно полыхали пожары войны. Оборванные, изнуренные, с сухими глазами, в которых давно уже не было слез, они растекались по селениям, не делая между ними выбора: селение, и ладно, а какое оно — русское или мордовское — не все ли равно?.. Простые люди, если даже и разговаривают на разных языках, беду понимают одинаково.
Пострадавшим от войны подавали холсты, овчины, старую одежонку, хлеб, вяленую рыбу, сушеные грибы, орехи — все, чем могли поделиться крестьяне. Сами недоедали, нужду терпели, а подавали…
Однажды в один из пасмурных, еще прохладных весенних дней партия пострадавших появилась и в Алексеевке. Узнав об этом, Ушаков накинул на плечи плащ и вышел на улицу, желая посмотреть на этих несчастных, поговорить о ними. Пришельцы стояли в это время против барского дома и о чем-то разговаривали с Федором. Их было восемь человек. Одеты кто во что: на одном мордовский чепан, другой натянул поверх своих лохмотьев татарский халат… Разные это были люди, но в их внешности бросалось и такое, что делало их похожими друг на друга, — усталость, истощенность, нездоровый блеск в глубоко запавших глазах. Партия эта, по-видимому, была не из бедных: она имела на всех одну подводу, наполовину загруженную узлами, плетенками и еще какими-то вещами.
— Из каких мест будете? — спросил Ушаков.
— Егорьевские, батюшка, — словно по команде поклонились ему мужики, — от Можайска недалече.
— И вас француз тронул?
— Полдеревни пожег антихрист. Когда еще на Москву шел.
Пострадавшие стали рассказывать, как горела их деревня, как они, побоявшись быть убитыми, разбежались кто куда и долго потом мыкались, ища себе крова. Зимой, после того как Наполеон ушел, в Москве жили, по приказу начальства мертвецов в домах искали да за город вывозили. Может быть, так бы в Москве и остались, да барин разыскал, приказал в деревню вернуться. В деревню-то вернулись, а там кругом пепелища…
— Неужели барин ваш ничем не мог помочь?
— У барина о своей усадьбе забота. Разве всех ему одеть? И за то спасибо, что дозволил до покосов за милостынями отлучиться. На милостыни вся надежда.
— Подают милостыню-то?
— Где как. Простой народ горе наше понимает, не гонит. Только в одной деревне собаками затравили.
— Это в Акселе, — сказал Федор, видимо имевший точные сведения. — Тамошний помещик шибко не любит нищих.
— Титов?
— А кто же еще? Один он там… Совсем озверел человек, — возмущенно добавил Федор. — На месте Божьих служителей я бы его давно анафеме предал.
Ушаков приказал выдать погорельцам по пяти рублей каждому да, кроме того, что из вещей для них найдется.
Встреча с попавшими в беду крестьянами расстроила его. Вернувшись к себе, он долго ходил по комнате, не в состоянии успокоиться. Вспомнилось, как Арапов в госпитале рассказывал о случаях уничтожения деревень, попадавших в полосу войны. Не только противник — случалось, что и русские солдаты не щадили жилищ своих соотечественников, сами поджигали их, желая выбить неприятеля из селения. А сколько крестьянских изб разобрано по бревнышку для устройства укреплений! Разрушая дома, солдаты совсем не думали о том, что будет с хозяевами этих домов, когда они вернутся в свои деревни. Так поступали свои. А про неприятельских солдат и говорить нечего: те жгли и творили разрушения без оглядки…
"Много, очень много людей пострадало, — думал Ушаков. — Невинных людей!.. Нельзя оставлять их на произвол судьбы. Нельзя, чтобы спасение свое искали в нищенствовании, в попрошайничестве. Надо помочь им всем миром. Но только не жалкими подаяниями… Иначе надо".
Взгляд его остановился на железной шкатулке, стоявшей на полке рядом с макетом его бывшего флагманского корабля. Он в раздумье подошел к ней, открыл и, порывшись, извлек из нее плотную гербовую бумагу. То был билет сохранной казны Петербургского опекунского совета на двадцать тысяч рублей, тот самый, о котором говорил Федору, когда добивался его согласия дать деньги на содержание госпиталя. Это все, что оставалось от накоплений за долгие годы службы. Других денег у него не было.
