Дождливым утром 13 апреля Лютер Трант сидел один в своем кабинете. Он склонился над стопкой машинописных страниц, разложенных перед ним на столе, а на его запястье маленький прибор непрерывно тикал, как часы. Для него это было время безделья, он читал художественную литературу. И с его страстью к тому, чтобы делать наглядной и регистрируемой работу разума, он постоянно фиксировал свои эмоции во время чтения.
Инструмент, прикрепленный к руке Транта, назывался сфигмографом. В нем был маленький стальной стержень, который плотно прижимался к артерии его запястья. Этот стержень, поднимаясь и опускаясь с каждым приливом крови по артерии, передавал свое движение системе маленьких рычагов. Эти рычаги приводили в действие наконечник пера, который касался поверхности вращающегося барабана. И когда Трант закрепил вокруг этого барабана полоску прокопченной бумаги, кончик стилуса прочертил на его закопченной поверхности непрерывную волнистую линию, которая поднималась и опускалась с каждым ударом пульса психолога.
По мере того, как интерес к истории захватывал Транта, эта волнистая линия становилась более плоской, а возвышения все дальше друг от друга. Когда интерес угас, его пульс вернулся к нормальному ритму, а линия стала равномерной в своих колебаниях. В результате захватывающего сюжета возвышения увеличились до большей высоты. И психолог с удовлетворением отмечал, как постоянные вариации строки дают четкое представление о постоянном интересе к истории, когда его прервал резкий звонок телефона.
В трубке раздался возбужденный, раздраженный голос:
– Мистер Трант?.. Это Катберт Эдвардс из компании Катберт Эдванс, Мичиган-авеню. Вы получили сообщение от моего сына Уинтона сегодня утром? Он у вас сейчас?.. Нет? Тогда он доберется до вашего офиса через несколько минут. Я не хочу, чтобы вы что-либо предпринимали по его вопросу! Вы понимаете! Я сам доберусь до вашего офиса как можно скорее – вероятно, в течение пятнадцати минут, и объясню!
Предложение закончилось ударом, когда Катберт Эдвардс швырнул трубку обратно на рычаг телефона. Психолог, который знал это имя, даже если бы не был предупрежден сообщением, которое он получил этим утром, как консервативного главу одной из старейших и самых привилегированных чикагских семей пуританского происхождения из Новой Англии, снял сфигмограф со своего запястья, подошел к столу и перечитал небывалое сообщение которое пришло к нему с письмом Уинтона Эдвардса. По-видимому, оно было вырезано из колонок объявлений одной из крупных ежедневных газет.
"Ева: 17-е число 10-го года 1905 года! Поскольку вы и ваши родные в безопасности, стали ли вы бесчувственными, к тому, что другие теперь находятся на вашем месте? И те, которые развеяны по ветру! Вы забыли? Если вы помните и верны, пообщаемся. И вы сможете помочь спасти их всех! Н.М. 15, 45, 11, 31; 7; 13, 32, 45; 13, 36."
Письмо, к первой странице которого было приколото объявление, было датировано "Чикаго, 13 апреля", тем же днем, когда он его получил, с почтовым штемпелем в три часа утра и было написано небрежным почерком молодого человека, находящегося под сильными эмоциями.
"Уважаемый сэр! Прежде чем обратиться к вам за консультацией, я отправляю на ваше рассмотрение объявление, которое вы найдете в приложении. Эта вырезка – единственное осязаемое свидетельство удивительного и необъяснимого влияния, которым обладает "стучащий человек" на мою невесту, мисс Еву Силбер. Это влияние заставило ее отказаться выходить за меня замуж – сказать мне, что я должен думать о ней только так, как если бы она была мертва.
Это объявление впервые появилось в прошлый понедельник утром в рубриках "Объявления" трех чикагских газет, опубликованных на английском и немецком языках. Во вторник оно появилось в тех же утренних газетах и в четырех вечерних газетах, а также в немецкой газете. Оно было отправлено в каждую газету по почте, без адреса или информации. Не было ничего кроме текста, напечатанного здесь, с вложением трех долларов в банкнотах в каждом случае для оплаты его публикации. Ради Бога, помогите мне, мистер Трант! Я позвоню вам сегодня утром, как только, как я предполагаю, вы будете в своем офисе. УИНТОН ЭДВАРДС."
Едва психолог закончил читать это письмо, как быстрые шаги в коридоре остановились у двери его кабинета с наружи. Никогда еще не было более поразительного появления в кабинете Транта, чем появление молодого человека, который сейчас ворвался – растрепанный, мокрый от дождя, с красными от недосыпа глазами.
– Она бросила меня, мистер Трант! – воскликнул он без прелюдии. – Она ушла!
Когда он ошеломленно опустился на стул, он вытащил из кармана маленький кожаный футляр и протянул его психологу. Внутри была фотография удивительно красивой девушки лет двадцати с небольшим – девушки, умудренной каким-то необычным жизненным опытом, что было наиболее ясно видно по осанке ее маленькой круглой головки, с заплетенными в косу блестящими волосами, и тени, которая скрывалась в пристально глядящих глазах, хотя они улыбались в союзе с пухленькими губами.
– Я полагаю, вы мистер Уинтон Эдвардс, – сказал Трант, взяв письмо со своего стола. – Теперь, если вы пришли ко мне за помощью, мистер Эдвардс, вы должны сначала предоставить мне всю информацию по делу, которая у вас есть.
– Это Ева Силбер, – ответил молодой Эдвардс. – Мисс Силбер работала у нас чуть больше года. Она пришла к нам в ответ на объявление. Она не дала нам никакой информации о себе, когда приехала, и с тех пор она о себе на распространялась. Из-за ее выдающихся способностей мой отец поручил ей вести переписку палаты представителей с нашими иностранными агентами, в дополнение к английскому она свободно говорит и пишет по-немецки, по-французски, на венгерском мадьярском диалекте, по-русски и по-испански.
– Я влюбился в нее почти с первого взгляда, несмотря на возражения моего отца против этой привязанности. Первый из Эдвардсов в нашей семье, мистер Трант, приехал в Массачусетс в 1660 году. В общем, у моего отца есть мысль, что любой, кто приехал позже, не может быть равным нам и мисс Силбер в том числе, приехавшая в Америку работать, а женщины нашей семьи праздно сидят дома, попала сюда только в 1906 году.
– Откуда? – спросил психолог.
– Я не знаю, – просто ответил юноша. – Я думаю, что она из Австро-Венгрии, поскольку мадьярский диалект, на котором она говорит, наименее вероятен из известных ей языков, которые она выучила бы по своему выбору. Я однажды говорил с ней об этом, и она не стала мне противоречить.
Он сделал паузу, чтобы справиться со своим волнением, а затем продолжил:
– У нее, насколько я знаю, не было друзей. Итак, вы видите, мистер Трант, что все
