И вот каково было это предсказание, переданное консулу Крассу.
Твой ответ: да, выступай и нападай. Если завтра в пустыне ты встретишь врага, твое имя и имя сына останутся в веках; Рим не забудет их и эту битву до скончания дней. Ты искупаешься в золоте. Уже послезавтра летающая машина понесет тебя в столицу Парфянского царства. Той же ночью воззришь ты на царя Парфии, и содрогнется он перед тобою.
Когда отрок заговорил, повсюду воцарилось безмолвие: еще бы, ведь машина в первый раз произвела настоящее пророчество.
Впрочем, долго тишина не продлилась, так как Красс остался чрезвычайно доволен. Он тут же помчался отдавать своим центурионам приказание, чтобы те готовились к маршу.
На заре семь легионов оставили Зевгму и пересекли Евфрат по мосту. Красс взирал на все это сверху, с борта своей квинкверемы, окруженной левитациями. Часто рассказывают, что начало похода будто бы сопровождалось дурными знамениями: молнии сверкали в небе; аквила, орлиный армейский штандарт, застряла в расселине земли и нипочем оттуда не вылезала, так что пришлось чуть ли не с мясом отрывать; мост через Евфрат треснул от тысяч прошедших по нему солдат и рухнул в реку; предназначенный в жертву Марсу бык ударился в панику и едва не вырвался из рук удерживавших его аколитов[36]. Красс не обратил на все это ни малейшего внимания. Через мегафон он увещевал свои войска, что парфяне – просто варвары, у которых нет ни настоящей науки, ни изощренных вооружений Рима, ни способности к полету. И все же легионы внизу роптали против него и против механического оракула, из-за которого их полководец решил презреть даже прямые предупреждения богов.
Через обширные равнины Парфии маршировала армия Красса, испятнанная тенями левитациев, паривших вверху и выглядывавших врага у линии горизонта.
Вскоре перед полуднем они и впрямь заметили войско парфянского полководца Сурена, стоявшее на опушке леса, близ города по имени Карры, и словно чего-то ждавшее. В своих драных шкурах и тряпках парфяне выглядели не слишком внушительно.
Римляне подтянули хвосты и выстроились в боевые порядки, осененные летучими машинами.
Красс отдал приказ, и все трубы и горны, все клаксоны римского войска взвыли разом, и армия двинулась вперед. Доспехи ее ослепительно сверкали под солнцем пустыни, а над этим блеском горделиво реяли многочисленные знамена.
При виде такой явной агрессии со стороны противника парфянский полководец Сурен поднял руку и резко ее опустил. Вдоль всего фронта взревели барабаны, и парфяне, вопя, поскидывали свою рванину и предстали в боевых панцирях затейливого и грозного вида – чешуя облекала и людей, и коней с головы до пят; устрашающие маски скрывали лица, – а затем кинулись в наступление.
Более того, из-за них, с какой-то лесной прогалины, в воздух поднялась целая стая небольших машин под управлением стрелков в островерхих шлемах и помчалась навстречу левитациям Красса.
Римское войско слегка обомлело, глядя, как на него, вздымая тучи песка, несутся вражеские катафракты[37].
Крассов сын, Публий, командовал воздушным флотом римлян и повел его в атаку на машины парфян, осыпавшие легионеров внизу стрелами с ужасающей мощью и точностью. Он, надо полагать, был совершенно уверен в своем тактическом превосходстве: римские левитации – Облачные охотники – были прекрасны собой, сплошь сверкали позолотой и несли лик Медузы на форштевне, в то время как парфянские комарики из кожи и досточек, казалось, лишь чудом держались в воздухе.
Два воздушных войска столкнулись, и каждая сторона понесла большие потери. Лучники осыпали противника дождем огненных стрел, а римские Архимедовы зеркала вращались на шарнирах, поджигая машины пустынных варваров.
После первой стычки парфянские летучие части в суматохе отступили с поля битвы, и Публий, к несчастью, обрадовался – чтобы не сказать раздулся от гордости – и погнался за ними, взывая к своим людям:
– Не расслабляться! Не оставим в воздухе ни единого парфянина!
Облачные охотники кинулись вдогонку за врагом врага и угодили прямиком в расставленную им ловушку.
Тут-то парфяне и обратили против них свою хвостовую артиллерию, ныне известную по всему миру разрушительной силой и точностью прицела. Говорят, их стрелы только набирают в скорости, будучи выпущены в бегстве, и таким образом любое отступление превращается в атаку. Зовется этот коварный прием «парфянской стрелой».
Некоторое время римская авиация с недоумением разглядывала дыры в фюзеляже, торчащее из грудей оперение и руки, прибитые стрелами к щитам. Кровь под местным жгучим солнцем сверкала особенно ярко. Парфяне тем временем развернулись в воздухе и взяли Охотников в кольцо, паля со всех сторон. Дирижабль за дирижаблем устремлялись вниз и, повстречавшись с землей, скрывались в облаках песка.
Красс, глядя через линзы, видел, как пал его сын.
Собственной квинквереме он дал команду отступить и приземлиться.
Теперь, когда никакие римляне в небе не чинили им препятствий, легкие парфянские машины возвратились к своим земным задачам и принялись скидывать на легионеров бомбы из конского волоса и дегтя. Когорты попытались поднять сомкнутые щиты и образовать бронированную черепаху, чтобы защититься от нападения с воздуха, но с боков на них тут же обрушились парфянские катафракты. Ветер от машин и наступающая кавалерия устроили такую песчаную бурю, что легионеры совсем утратили понимание, куда им наносить удары, а с ним заодно и способность дышать. Они спотыкались о собственных мертвых, и черепаха тут же распалась, потеряв панцирь и открыв внутри, под ним, беззащитное человеческое мясо.
Битва перешла в бойню. История утверждает, что под палящим полуденным солнцем полегли сорок тысяч человек. В арьергарде Красс и его советники беспомощно наблюдали за гибелью армии. Окулюс[38], установленный в орлином штандарте, передавал картинки с фронта по проволоке в ставку: песок; сеча; еще песок; надвигается бронированная катафракта – между прочим, она легко дышит через маски, пока римские легионеры хватаются за горло, кашляют и валятся наземь.
– Мы еще не проиграли! – заверял Красс советников.
Тут в линзе окулюса возникло лицо, характерно увенчанное парфянским чубом и хохочущее. Лицо это обратилось к ним, глумливо и на ломаной латыни:
– Полководец, прячущийся за собственным войском, – уж точно не отец бравого Публия, которого мы только что сбили. Нет здесь отца этого храброго юноши, а то бы он вышел и сразился с нами!
Передав это оскорбление, парфяне пристрелили двоих из проводоносцев – шеренги мальчиков, которая, растянувшись через пустыню, высоко держала проволоку для окулюса на раздвоенных шестах, чтобы устройство могло беспрепятственно передавать изображение. Провод оборвался, и линза перед Крассом погасла. Очевидно, парфяне захватили священную римскую аквилу.
Говорят, что в этот миг – утратив не только родного сына, но и золотой орлиный штандарт, символ неодолимой военной мощи Рима, – Красс совсем пал духом.
Плутарх[39], в частности, замечает, что когда один из центурионов сообщил, говоря об окулюсе: «Линия перерезана», – Красс словно бы в трансе ответил: «Да, ножницами Атропос»[40], – подразумевая под этим саму судьбу, способную в одночасье оборвать смертную жизнь и изъять каждого из нас, одного за другим, из ткани бытия.
Вот в таком мрачном настроении находился в тот миг Красс. Очевидным образом побежденный, он скомандовал отступление.
Римляне бежали с поля под прикрытием немногих оставшихся дирижаблей. Парфяне ликовали. Несколько тысяч человек устремились назад, в Зевгму, разбитые, едва живые, страдая от мучительной жажды; многие падали на песок, чтобы никогда больше не подняться. И много прошло часов, прежде чем остатки римской армии достигли стен города.
