не понравилось кольцо, сколько то, что оно означает, и она не хотела его носить; тем не менее, она его носила.
Ланн явно обрадовался находке, а лицо госпожи ди Рейз отразило досаду. Нужно было спрятать кольцо, положить в карман, чтобы он не нашел, запоздало подумала она.
— Так ты сдалась, — произнес он с плохо скрываемым торжеством. — Покорилась мне.
— Иди к лешему, — рассердилась Летиция.
Он улыбнулся во весь рот.
— А что это ты так раскраснелась? Изнемогаешь от желания, касатик? — Ланн отпустил ее волосы, ласково обнял за шею и приблизил губы к ее уху: — Потерпишь, пока я разденусь?
— Твоя смена настроений меня пугает, — сообщила она.
— Меня тоже. А знаешь почему? — Он отстранился, указал на окно, за которым была беспросветная тьма. — Там, снаружи, сущий ад, а мне нет до этого дела. Тиша, — его голос понизился до страстного шепота, — ты мне позволишь?
— А ты меня любишь? — ревниво спросила она.
— Люблю.
— Сильно?
Ланн задумался на секунду.
— Мне не с чем сравнивать, но думаю, что очень сильно.
Она обняла его, и какое-то время они молчали, прислушиваясь к стуку сердца в чужой груди. Госпожа ди Рейз и думать позабыла о Кассе: она ни разу не вспомнила о нем с того времени, как оказалась здесь. Она никогда не сравнивала их, его и Ланна, никогда не собиралась делать между ними выбор. Касс нравился ей, но не более того. Ланн владел ее сердцем, как владеют чем-то материальным, и отобрать его она была не в состоянии.
— Мир закончился, а я здесь с тобой, — наконец произнесла Летиция. — Какого ответа ты еще хочешь? — Он испытующе смотрел ей в глаза: она ведь явилась сюда не по своей воле. — Или, может, ты потребуешь клятв, которыми обмениваются влюбленные? Так я принесу их.
Ульцескор расстегнул цепочку у нее на шее, снял кольцо и взял ее за руку. Она не сопротивлялась, позволила ему надеть кольцо. В конечном счете, Ланн был прав: он давно уже одержал победу.
— Что теперь? — спросила она.
Ланн прижался лбом к ее лбу. Она приоткрыла рот, и он прикипел взглядом к ее губам, сулившим наслаждение. Его дыхание было жарким, как драконово пламя, когда он произнес:
— Поцелуй меня. Ляг со мной. Вот каких клятв я бы хотел.
Летиция кивнула на дверь, пребывая в крайнем смущении:
— Мы в безопасности?
— Никто не войдет сюда.
Она легла спиной на кровать, чуть раздвинув колени. Ланн навис над ней на вытянутых руках, его волосы растрепались, лицо потерялось в тени. Летиция притянула его к себе, схватив за отвороты камзола, и в тусклом мерцании лампы покрывала его поцелуями. Им обоим казалось, что эта комната существовала где-то извне, что она была островком света посреди океана тьмы, висящая в пустоте за пределами мироздания.
Госпожа ди Рейз расстегнула пояс, сняла перчатку и стянула через голову платье. Он торопливо раздевался, когда желтый шар мигнул в последний раз и спальню поглотил мрак. Ланн мигом похолодел и судорожно нащупал Летицию в темноте, чтобы она не вздумала никуда исчезать. Девушка тихо рассмеялась, ничуть не разделяя его беспокойства. Яркий лазоревый свет излился из его глаз, и ульцескор обнаружил, что кожу Летиции, ото лба до кончиков пальцев на ногах, покрывают затейливые серебристые узоры.
Интермедия. Украденный сон
Ифа вошла туда, где ей не следовало быть.
В спальне старшей Вираго преобладали оттенки серого, стены были облицованы грубым камнем, кровать благодаря черному пологу напоминала траурный альков. На столе у окна, за которым раскинулся безбрежный океан темноты, горела лампа. Она давала тусклый белесый свет, словно неведомая сила насильно приглушала его и оттого лампа не могла как следует разгореться. Из-за темной занавеси раздавались глухие стоны.
Бесшумно ступая по голому полу в своих мягких тканевых туфлях, Ифа приблизилась к нише, откинула полог и склонилась над спящей. Тело Лайи сжималось, будто от мышечных спазмов, голова металась на подушке, глаза нервно бегали под веками. Во сне Вираго стояла в пустой комнате, такой же холодной и гулкой, как ее спальня. Углы помещения заросли паутиной, и то из одного, то из другого угла подчас исходило шуршание. Лайя оборачивалась на звук, но успевала заметить лишь ускользающую фигуру тени: громадную, многоногую, с выдающимися боками. Он собирался изловчиться и прыгнуть на нее сзади, прилепиться к ее спине и впрыснуть ей в кровь пищеварительный сок, но никак не мог застать жертву врасплох. Лайя всегда знала о его присутствии, и Паук возьмет ее только тогда, когда она позволит. Тем не менее, обороняться было нелегко.
Ифа положила ей на лоб прохладную ладонь. Пальцы охватило слабое свечение. Хмурое лицо Лайи понемногу разглаживалось, губы перестали дрожать, тело расслаблялось. Ифа по кусочкам вытягивала паука из кошмара, пока он не материализовался на ее ладони. Маленькое, безобидное насекомое, которое можно запросто раздавить между пальцами. Вместо того чтобы убить его, Ифа спрятала паука в карман.
Глава 27
(Шадрен)
Темное небо озарялось вспышками багрового света. Над городом всходила кровавая луна, поблескивавшая дешевой фольгой, такая же искусственная, как и прежнее светило. Морта стояла на крыше башни, придерживаясь за тонкий шпиль, и обозревала Альдолис с головокружительной высоты. Напрягая зрение, парка могла разглядеть жилки на кленовом листике, прилипшем к камням мостовой, и назвать поименно всех существ, прятавшихся под сенью ближайшего храма. Она запрокинула голову: на лицо упало несколько тяжелых капель. Вся эта мишура предназначалась для смертных — удары бронзового гонга, падающие звезды, кровавый дождь. Миры предпочитали умирать без оглушительных раскатов и угрожающих сполохов, потому что большинство из них были древними стариками, а они, в отличие от младенцев, уходят из жизни тихо. Разве песочница воет от тоски, когда под вечер ее покидают дети, прихватив свои бесхитростные игрушки: ведерки, грабельки и лопатки? Разве умоляет их остаться? Нет. Никто не смотрит вслед угасающим мирам. Даже Богиня.
Она расправляла намокшие перья на капюшоне, когда на крышу башни опустилась большая птица. Струя холодного воздуха ударила Морте в спину, взметнув полы накидки. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто нанес ей визит. Когда-то их называли клятвопреступниками, но это слово состарилось и было забыто, а ему на смену пришло другое — искариот. Ад вымощен благими намерениями, и поэтому парка никогда не осмеливалась посягнуть на святое: взять жизнь у того, кто еще не должен погибнуть, или продлить ее тому, в чей узор уже вплелась смерть.
Ветер усилился и рвал ее одежду, дождь немилостиво
