— Ш-ш-ш, Эрмина… — шепчет Шарц. — Тихо. Хозяин заснул, нельзя его будить, понимаешь?
Собака смотрит в его глаза долгим жалобным взглядом и не издает ни звука. Тишина. Бархатная тишина, и весь мир ходит на цыпочках. Сквозь эту тишину к Шарцу подошла собака. Молча подошла, понюхала его руку, лизнула и легла на пол, уставив взгляд на уснувшего профессора.
— Господин доктор! — шепчет кто-то за спиной.
Шарц поворачивается на голос.
Заспанная, перепуганная служанка подает вино с пряностями.
«Вот и отлично! Вот и согреемся! А то и правда… как бы не заболеть».
В приоткрытую дверь просовывается садовник, за ним еще кто-то…
— Доктор! Ну как он там? — шепчут.
— Ничего, — отвечает Шарц. — Полежит и будет как новенький.
Посетители уходят на цыпочках, старательно создавая тишину, от излишней старательности они пару раз что-то роняют, но профессор не просыпается.
«Хорошо спит. Все обойдется».
Доктор сидит, прихлебывая подогретое вино, такой трогательный и нелепый в этом дурацком не по росту халате, что прикрывающая дверь служанка аж вздыхает с умилением. Профессорский халат отчего-то выглядит на докторе почти как королевская мантия, вот только не настоящая, а шутовская, клоунская, такая, которую, чтоб посмеяться, надевают. Но доктор не выглядит шутом, нет, он прекрасен, несмотря на свой рост и пробившуюся щетину, — он выглядит, как настоящий король, которому по ошибке подали шутовскую мантию, вот. Доктор сидит молча, уставясь в одну точку, служанке видно только его спину. Мало ли о чем он задумался? Его высокоученым мыслям лучше не мешать. Слава Богу, что все обошлось!
Прихлебывая вино, Шарц смотрит в спину уходящей смерти. Его губы кривит злая торжествующая улыбка: «Ну, что, не удалось тебе, да?! Не удалось, сволочь?!»
Уходящая смерть отражается в его яростных глазах. Хорошо, что никто не видит его в такие минуты.
* * *
Чуть слышно скрипнул оконный ставень, сдвигаясь сторону. Лунный свет выхватил на миг некое движение. Серое бесформенное нечто скользнуло в комнату и замерло, затаилось в тени.
В лунном свете четко обозначился стоящий посредь комнаты тяжелый дубовый стол и резная, богато украшенная шкатулка на нем.
Тишина.
Словно и нет здесь никого. Словно ничего и не случилось.
Молчание. Ночь. И только холодом тянет из открытого окна. Морозный воздух с лунным светом в него заглядывают.
Тишина.
Ничего здесь нет. Никого.
Пусто в одной из лучших комнат самой дорогой гостиницы в городе.
Пусто?
Чуть заметное движение… шорох…
Высокая фигура в длинном бесформенном плаще скользит к столу, замирает на миг, прислушиваясь… и откидывает крышку стоящей на столе шкатулки. Откидывает — и отшатывается в сторону, не сумев сдержать потрясенный возглас. Из шкатулки подымаются языки пламени.
Яркое, злое, веселое пламя лижет окружающий сумрак. От этого пламени делается страшно. Страшно опытному лазутчику и убийце, чей долгий поиск привел его сюда, в один из самых роскошных номеров лучшей в городе гостиницы.
В шкатулке нет того, за чем он явился. В шкатулке совсем другое. Закрытая крышка скрывала под собой пламя. Пламя, которое ожидало своего часа, ждало, когда придут и откроют, чтобы… осветить!
Резкое лицо уроженца жаркого юга напрягается, глаза вспыхивают внезапным пониманием, тело дергается, стремясь укрыться в спасительной тени… но арбалетная стрела летит быстрее…
* * *
Ничего не вышло у Шарца с исполнением самому себе назначенных сроков. Видать, не только человек предполагает, а Бог располагает, гному в этом отношении со Всевышним тоже поспорить не удается.
Ни в какую Олбарию доктор Шарц сегодня не едет. Какая еще Олбария, когда у него пациент на руках! Да разве может он бросить профессора Брессака в таком состоянии? И какая разница, что тут, в Марлецийском университете, и без него хороших лекарей хватает? Да разве в одном лишь лечении дело? Что, раз он гном, значит, и не человек вовсе?
Домой?
Еще как домой хочется.
Его там жена ждет. Дети ждут. Его там всё ждет.
Вот только… уедь он сейчас — и Полли первая его прибьет. А потом воскресит и обратно отправит.
Нет, пока профессор Брессак не почувствует себя значительно лучше, пока Шарц не сможет с уверенностью сказать, что опасность миновала… никуда он отсюда не уедет. Нельзя ему уезжать. Нельзя, и все тут.
Да и не любит Шарц своих пациентов с рук на руки другим лекарям передавать. Скверное это дело, когда больного то один, то другой доктор лечить берется. Вовсе скверное. Даже когда доктора эти — все те марлецийские светила и знаменитости, что теперь выстраиваются за его, Шарца, спиной, когда он профессора Брессака пользует.
Нет уж, господа, консилиум — одно дело, а в остальном — кто первый взялся, тот и…
Шарц привык следовать этому правилу неукоснительно и сам никогда в чужое врачевание не лез. Ну, конечно, за исключением тех случаев, когда сразу видать, что взявшийся сейчас такого наворотит… тут уж волей-неволей приходится хватать неумелого или недобросовестного коллегу за руку, а если сопротивляется, то и за шиворот.
Ну вот, лекарская сумка собрана, да и сам доктор одет, как и положено доктору, собирающемуся посетить пациента по зимней марлецийской погоде. Не все ж ему нижним бельем сверкать!
И опять снег скрипит под ногами, а поземка выдыхает в лицо медленные белые слова, столь медленные и белые, что ни человеку, ни гному их не разобрать, сколько бы он ни старался… Слишком они неторопливые и большие, эти снежные сказания, нипочем не постичь несчастным двуногим созданиям неспешный язык снега.
А жаль.
Снег-то, похоже, не устает рассказывать. Неужто никто никогда так ничего и не поймет?
«Да нет, не может такого быть! Раньше или позже кто-нибудь обязательно догадается! Для того и живем на свете, чтоб догадываться!» — думалось Шарцу.
— Здравствуйте, профессор! Здравствуй, Эрмина! Ну, как вы сегодня?
— Да лучше мне, лучше, — слабым голосом говорит профессор, пока Эрмина, повизгивая, бегает вокруг Шарца. — Жаль только, на виоле сыграть не получается…
— Нет уж, профессор, — ворчит Шарц. — Вы сами врач, так что должны понимать, в ближайшее время никакого музицирования.
— Да понимаю я, — вздыхает профессор Брессак. — Только вот Эрмина все обижается, что концертов давно не было…
— В самом деле обижается? — смотрит Шарц на собаку. — Эрмина, ты что же это?
Та, повизгивая, виновато виляет хвостом.
— Рано еще играть твоему хозяину, — наставительно говорит ей Шарц. — Вот через недельку, — может быть. А может, и нет. Там посмотрим.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
