Шварц взволнованно облизал губы и обильно смочил их вином. Ему явно не хотелось произносить того, что он обязан был произнести.
— Могу сказать, но только надеясь на то, что мое имя как источник информации не всплывет нигде и никогда.
— Источники подобной информации, как правило, не только никогда не всплывают, но и очень часто навсегда исчезают. Вам, господин Шварц, должно быть известно это не хуже, чем мне.
— Именно поэтому, именно поэтому… Так вот, баронесса утверждает, что сведения она получила якобы с помощью графини Стефании Ломбези.
— И все?!
— А та — из окружения обергруппенфюрера Вольфа, по существу являющегося ныне диктатором Северной Италии.
— Карл Вольф, — задумчиво подтвердил Скорцени, согревая в своей огромной ладони все еще прохладный, потеющий бокал с вином. — Высший фюрер СС и полиции в Италии. Вывший адъютант Гим-мле-ра… Серьезный источник. Умбарт знает о нем?
— Нет. Судя по всему, баронесса не доверяет ему. Во всяком случае, к постели подпускает куда охотнее, чем к своим заговорщицким тайнам.
— Вы всегда отличались суровостью нравов, Шварц, — иронично заметил Скорцени. — Мы учитывали эту вашу слабость, решая, кому бы преподнести в дар «Солнечную Корсику», — напомнил о той истинной плате за информацию и прочие его услуги рейху. Скорцени решил, что будет напоминать ему об этом все чаще и чаще. Хватит представать перед собственными агентами в облике благодетеля.
А что касается Шварца, то он хорошо помнил, что к женщинам тот действительно равнодушен. Зато обожает курчавых, под Бонапарта, корсиканских мальчишек. Продолжая, очевидно, давнюю традицию масонов. Так что с «крутостью нравов» у баварского сепаратиста все было в порядке.
— Это не суровость нравов, — возразил тем временем Шварц. ~ Я не терплю этого наглеца. Не терплю…
— Оч-чень убедительно, — поднялся Скорцени. — После посе-щения резиденции Муссолини…
— …где у вас, кстати, будет прекрасная возможность повидаться с господином Вольфом…
— …я отбываю в Берлин. Все сведения, какие только сумеете получить из источников, близких к Вольфу, будете немедленно передавать нашему связному, обученному обращаться с рацией не хуже, чем с корсиканками.
Шварц тоже поднялся и, впервые вскинув подбородок, по-великосветски помолчал.
— Через три дня Умбарта в Бонифачо не будет, — похлопал его по плечу Скорцени. — Как видите, «первый диверсант рейха» тоже иногда способен делать приятное своим надежным друзьям. Но только очень надежным, вы поняли меня, баварский сепаратист и фюрероненавистник Эрнст Шварц, проходивший в мюнхенской полиции по делу о растлении несовершеннолетних подростков?
— Если не вам, то кому еще я могу служить, штурмбаннфюрер? Правила игры мне известны.
80
Проводник вывел группу Курбатова на небольшую каменистую возвышенность и, махнув рукой в сторону заходящего солнца, простуженным голосом просипел:
— Там — Польша, — это были первые слова, которые крестьянин с изуродованной осколками левой рукой произнес после того, как два часа назад, по приказу одного из лесных командиров-оуновцев взялся провести их к польской границе. — Еще три часа быстрого хода — и вы у кордона.
— Где теперь линия фронта? — уточнил подполковник.
— Фронт сейчас повсюду, а кордон — вон он.
Проводник мрачно посмотрел вдаль, окинул диверсантов оценивающим взглядом, как бы задаваясь вопросом: а способны ли эти люди на трехчасовой переход, и, даже как следует не попрощавшись, тронулся в путь.
— Значит, к вечеру мы уже будем в Польше? — как бы между прочим уточнил Власевич, шедший в их цепочке замыкающим.
— Да. Только в Польше вас ненавидят еще больше, чем здесь, — ответил проводник, не оглядываясь. — Там все против вас, русских: и красные, и белые, и просто поляки… Не пройдете вы эту землю, сгинете.
Фон Тирбах выхватил пистолет, чтобы «поблагодарить» за напутствие, но фон Бергер придержал его за руку.
— В тылу — чем больше стреляешь, тем меньше живешь. Поверьте мне. Наш полк стоял неподалеку от этих мест. Это был гарнизон самоубийц. Его так и называли.
Проводник, очевидно, почувствовал, что кто-то схватился за оружие, оглянулся и насмешливо посмотрел на Курбатова и немцев.
— Там, в конце взгорья, над родничком, стоит пастушья колы-ба, — обратился он к Курбатову. — Советую передохнуть. Дальше идти по болотистому лесу. Так что лучше выйти на рассвете.
Колыба представляла собой некое подобие большого бревенчатого шалаша или довольно примитивной хижины с кострищем посередине. Устланные прошлогодним сеном лежаки не делали это пристанище более уютным, чем оно было задумано, однако простроченные автоматными очередями кругляши свидетельствовали, что испытание на пуленепробиваемость оно уже прошло, и кому-то наверняка пришлось держать здесь бой.
— Отсюда до линии фронта — километров сорок, не больше, — молвил Курбатов, развалившись на одном из трех лож у дальней стены, лицом к выходу. — И мы пройдем их хоть по Польше, хоть по Чехословакии.
— Однако нечего нам вмешиваться в их великопольские склоки, — проворчал фон Тирбах. — Этот мир должен существовать без нас. Хватит с нас Дона и Украины.
— Ждать придется недолго, — успокоил его Власевич. Он уселся у входа, лицом к заходящему солнцу, и принялся старательно чистить пистолет, хотя обычно занимался только карабином. Для поручика это было своего рода ритуалом перед новым переходом. — Мы даже представить себе не можем, как опротивели, просто осточертели этому миру.
— Если мы до сих пор удерживаемся в нем, то лишь по Божьей оплошности, — согласился барон.
— Возможно, это та оплошность, которую стоит исправить? Не задумывались, барон фон Тирбах?
— Странные речи вы произносите сегодня, Власевич, — насторожился Курбатов. Его одолевал сон. Ему требовалось хотя бы часа полтора-два отдыха.
Словно бы уловив его настроение, Власевич умолк, и в хижине воцарилось полусонное молчание. При этом само собой подразумевалось, что он, Власевич, находится сейчас на посту.
— Господин подполковник, я могу попросить вас на несколько слов? — вновь не удержался поручик через какое-то время.
Курбатов открыл глаза, еще с минуту молча смотрел на бревенчатый свод колыбы и, так ничего и не ответив, поднялся.
Они подошли к крутому краю плато и уселись на кончике большой каменной плиты, очень смахивающей на надгробную. Прямо перед ними, за небольшим холмистым хребтом, вдруг загрохотала орудийными раскатами передовая. А слева, на северо-западе, разгоралось багровое зарево пожара, и невозможно было установить, что там горит: лес, деревня, склад с горючим или же полыхает сама пресыщенная пожарами и снарядами земля, огненный вал которой медленно надвигался на их каменный островок.
— Не пойду я туда, господин подполковник. Нечего мне там делать. Ради чего? Скитаться по польским болотам? Надевать германскую форму, чтобы сражаться против русских?
— Сейчас мы тоже сражаемся не против немцев.
— Когда сражаемся мы, русские с русскими, это одно. Это наша, гражданская, война. Но возвращаться сюда в германском мундире… После всего, что пришлось увидеть в России и на Украине…
— Мудрствование, поручик, мудрствование. Вы — диверсант, черт возьми. Вы знали, ради чего мы идем в Германию. Знали, на что идете.
— Теперь я бы не стал утверждать, что действительно представлял себе, на что иду. Наоборот, мне кажется, что из Маньчжурии я уходил совершенно иным человеком.
— Извините, Власевич, я этого не заметил. До сих пор вы сражались, как все. Только храбрее и яростнее остальных. Если изменения следует видеть в вашем диверсионном лихачестве, тогда я пожалуй, соглашусь…
Над плато пронеслись три звена бомбардировщиков. Натужный гул их моторов сотрясал лесистые окрестности, вызывая конвульсивное содрогание не только воздуха, но и земной тверди.
— Вы правы, нам не следовало предаваться мудрствованию, — угрюмо согласился Власевич. — Тем не менее нам обоим ясно, что там, за пределами Руси, для меня земли нет.
— А здесь она у вас есть?
Власевич недобро скосил на командира глаза и прохрипел что-то среднее между стоном и проклятием.
— Понятно, Прекратим этот бессмысленный спор. Я понимаю вас так, что вы отказываетесь следовать с группой и вообще выполнять мои приказы.
— Можно истолковать и так, — пожал плечами Власевич.
— Что же вы в таком случае намерены предпринять дальше? Возвращаетесь в Россию?
В этот раз молчание поручика было особенно тягостным и угрюмым. Власевич скрашивал его лишь тем, что вертел в руке пистолет — почищенный, заряженный…
— Пока не решил, — едва слышно проговорил он.
— Но все же? Возвращаетесь в Россию, остаетесь на Украине, попытаетесь пробиться назад в Маньчжурию?.. Что-то же должно последовать.
