неорганическое – по причинам; все организованное организовано
для чего-либо, все неорганическое явилось таким, каково оно есть,
почему-либо. Причинность есть душа всего неорганического и мертвого, и в ней источник его устройства и ключ к его пониманию; целесообразность есть душа всего органического и живого, и в ней разгадка его явлений и свет разумения. Тщетно некоторые пытались и пытаются распространить господствующее влияние причинности и на органический мир: причинность от этого не получит большего распространения, чем какое она имеет; и то, что движется к цели, не начнет двигаться от причины, если ее придумают для него. Истинная цель науки –
понимать то, что есть, а не изобретать, хотя бы и искусно, то, чего нет. Каково бы ни было это существующее, следует объяснить его, а не заменять другим, что нам казалось бы более удобным и естественным. Можно быть уверенным, что мир существующий не будет «менее естествен», чем придуманный; и нечего беспокоиться, что в таком виде, в каком он есть, ему не так удобно, как в том, какой мы могли бы изобрести для него. Не творить, а понимать сотворенное есть задача разума, и если лежит в сотворенном целесообразность, – ему не для чего заменять ее причинностью. Да и не безразлично ли, что предстоит раскрыть и познать ему, – причинность или целесообразность? Скажем более: в тех бесчисленных затруднениях, которые должен он будет преодолеть, и в тех странных объяснениях, к которым он должен будет прибегнуть, заменяя существующую целесообразность придуманною причинностью – он найдет естественное и справедливое наказание за уклонение от своего прямого назначения и за извращение своей истинной природы. Это наказание он уже и начинает несть на себе: не наказание ли, в самом деле, утверждать и доказывать, что
причинность, господствующая равно в неорганическом и органическом мире –
без всякой причины произвела столь
несхожее между собою, как эти два мира? и доказывать это именно на основании того, что все в природе устроено по причинам. Не странно ли и не мучительно ли приискивать
причину различного действия одной и той же причины,, когда, распространяя физические и химические законы и силы на органический мир, он должен объяснить, каким образом одно и то же в первом случае создало камень и глину, а во втором – цветок и человека? И каким образом слепая причинность, которая никогда не знает, куда она ведет явления, потому что
только отталкивает их от себя — каким образом могла она произвести эту
правильность расположения в органическом мире и эту последовательность развития в нем от форм простейших к более сложным? Разве только самые причины были расположены также систематично, и тогда – что придало им такой порядок? Потому что если есть план и система в следствиях, то должен быть план и система в причинах, иначе планомерность в произведенном (органический мир) будет беспричинна. Но самым необъяснимым, что только может быть, явится тогда
последовательность в развитии органического мира, некогда совершившемся: потому что, ведь если причины произвели этот мир, то эти
причины, каковы были в момент произведения,
таковы оставались и в последующее время, когда следствия как-то беспричинно развивались, и
таковыми же остаются теперь, когда конечные результаты развития, наблюдаемые нами в живых существах, так непохожи на первоначально созданное. А между тем – никто не станет отрицать этого – с тех пор не изменились ни законы механики, которым, мы думаем, подчинено кровообращение; ни законы физики и химии, которыми единственно мы желали бы объяснить обмен веществ в организме; и таково же, как и прежде, желание всякого живого существа сохранить себя хотя бы на счет других, что, как мы думаем, произвело такие перемены в царствах растительном и животном. И если даже признать – хотя это и невозможно по своей странной чудесности, – что некогда планомерно расположенные причины, произведшие органический мир, вслед за произведением его стали передвигаться в некотором строго определенном порядке, то и тогда в следствиях могло бы произойти только планомерное передвижение, но не
развитие. Именно развития из одного простого существа многих разнообразных невозможно объяснить иначе как предположив
развитие в самых причинах, перерождение причин простейших в более сложные, причем первые
исчезали, переходя во вторые. Но в силах и законах природы механической такого перерождения предположить невозможно. Да если бы даже оно и случилось, то необходимо все-таки объяснить преемственное изменение самых причин, необходимо приискать
для него причину, – или признать, что таковой не было; так что затруднение найти источник планомерного расположения и последовательного развития живых существ не уничтожается, а только перемещается. Таким образом, на все соглашаясь и только продолжая спрашивать, любопытствующая мысль невольно приводит теорию причинного развития органического мира к необходимости признать в конце концов все это развитие беспричинным.
XV. Это замечательное и любопытное явление, что стремление объяснить развитие органического мира причинностью находит непреодолимые препятствия именно в самой природе причинности, и необходимо предварительно отвергнуть, что «все развивается по причинам», – чтобы потом доказать, что «все развивается по причинам». А между тем, если, оставив в стороне причинность как невозможное объяснение, мы обратимся к целесообразности, тогда все снова станет ясным и откроется разумная причина там, где прежде господствовала непостижимая случайность. Причина, почему органический мир в своем целом планомерно устроен и почему в прошедшем он последовательно развивался, – лежит именно в том, что он развивался не по причинам, но по целям: такова природа целесообразности, что устроенное по ней необходимо бывает планомерно и что движущееся согласно с нею необходимо бывает последовательно. Потому что если возникшее просто, а цель его сложна, то это простое должно развиться в сложное для осуществления целей своих; а простое в сложное может переходить только через распадение своей природы на целесообразные и своеобразные части, из которых каждая становится способною выполнить часть того общего назначения, которое вложено в природу этого простого. И естественно и необходимо, что каждая из этих своеобразных и целесообразных частей распавшегося простого выполняет не последнее неделимое, что есть в цели, но несколько таких неделимых; так что и организм бывает еще не многосложен и органы не исключительны в своей деятельности, пока цель не осуществлена и растение или животное растет и развивается как род. И действительно, на низших ступенях органического царства мы повсюду встречаем многоцельность органов, их несложность и простоту всего организма. Далее каждый из органов, получившихся после первого распадения организма на своеобразные и целесообразные части, вследствие многоцельности своей снова должен распасться на части, из которых каждая способна была бы выполнить часть этой сложной цели, которую некогда выполнял он один; и т. д. до тех пор, пока
