– Какими поисками?
– Искать улики против Сальери. Они всегда ненавидели Сальери.
– А разве Моцарт его любил?
– Это другое дело. У Вольфганга были на то свои причины. – И тут же поправилась: – Все оперные композиторы ненавидят друг друга. Так уж водится.
– Такой добрейшей души человек, как Моцарт?
– Вот именно, добрейшей. А Сальери считал любого композитора соперником, кроме Глюка, своего наставника.
– Значит, Моцарт справедливо считал Сальери своим врагом?
– У Вольфганга было много врагов. – Констанца снова сжала губы.
– Но он не доверял Сальери?
– А вы разве доверяете всем и каждому, господин Отис? Джэсон промолчал.
– Возможно, причиной его ранней смерти была ошибка, допущенная докторами, – спросила Дебора. – Возможно, они поставили неверный диагноз?
– Нет, – твердо ответила Констанца. – Это были лучшие доктора в империи. Если они ошиблись, значит, ошибся бы и любой другой. Пусть Вольфганг покоится в мире.
Но где, молчаливо возмутился Джэсон. Он теперь не сомневался, что Клоссет и фон Саллаба способствовали смерти Моцарта, пусть они совершили не прямое убийство, но своим небрежным отношением, невежеством и равнодушием ускорили кончину композитора. Они явились невольными убийцами, а возможно, и не такими уж невольными, кто знает. У дверей он спросил:
– Госпожа фон Ниссен, позвольте задать вам еще один вопрос.
Констанце не терпелось расстаться с ними, но, движимая любопытством, она остановилась.
– Вы были знакомы с Катариной Кавальери? Взгляд ее сделался бесстрастным.
– С Кавальери, которая пела партию Констанцы в «Похищении из сераля», – пояснил Джэсон.
– Ах, с ней! Да, я знала Кавальери.
– Говорят, она была любовницей Сальери. Констанца пожала плечами, словно не придавая этому значения.
– Вы были с ней близко знакомы?
Не успела Констанца ответить, как в дверях появилась пожилая женщина; она с надменным видом прошла в гостиную, очевидно, выбрав для своего появления самый подходящий момент. Констанца, с трудом сдерживая раздражение, представила незваную гостью:
– Моя старшая сестра госпожа Алоизия Ланге. Так вот она, та самая Алоизия Вебер, первая любовь Моцарта, красавица в семье. От ее красоты теперь не осталось и следа. Алоизия, прищурившись, высокомерно рассматривала гостей, в лице ее было что-то хищное – острый нос и подбородок, резко очерченные скулы. Обильные румяна только подчеркивали многочисленные морщины.
– Я близко знала Кавальери, – сказала Алоизия, – была ее дублершей в «Похищении из сераля» и много раз пела с ней.
– Моя сестра была раньше оперной певицей, – пояснила Констанца.
Похоже было, что Алоизия подслушивала их разговор соседней комнате.
– Как, по-вашему, Кавальери относилась к Моцарту? Благожелательно или нет? – спросил Джэсон.
– В зависимости от того, в каких ролях он ее занимал. Я припоминаю…
– Господин Отис, я устала от беседы, – прервала Алоизию Констанца.
– Извините, госпожа фон Ниссен. Мы можем прийти завтра.
– Нет. Завтра у меня ванна.
– Я могла бы рассказать вам о Кавальери все, что вас интересует, – поспешно вставила Алоизия. – Я знала ее лучше, чем моя сестра.
Но Констанца, желая закончить разговор, повела себя весьма решительно:
– Я дам знать, когда снова смогу уделить вам время. Возможно, на днях, – объявила она и плотно закрыла за Джэсоном и Деборой дверь, прежде чем они успели опомниться.
30. Немаловажное обстоятельство
Посещение Констанцы оставило у Джэсона чувство неудовлетворенности. Остаток дня он провел, записывая все то, что ему удалось узнать о смерти Моцарта; однако чем больше он старался привести все в стройную систему, тем сильнее отчаивался.
В эту ночь он не сомкнул глаз. Констанца добавила новые сведения к его собственным и одновременно многое опровергла, так что теперь он не знал, чему и верить. И она не хотела даже выслушать его. Чем только привлекла она Моцарта?
Лежа в кровати, он смотрел на Гогензальцбург, мрачно возвышавшийся над ним в ярком свете луны. Он был в растерянности. Ему казалось, что он вот-вот найдет нити, ведущие к истине, но стоило их коснуться, как они, словно паутина, путались и рвались в его руках. Древняя крепость мерцала холодной белизной, грозная, словно некое чудовище. Лунный свет проник в спальню и образовал в ногах кровати серебристый треугольник, на концах его Джэсону мерещились лица Вольфганга, Констанцы и Алоизии.
«Дражайшая, любимейшая жена моя!»
Отвечала ли Констанца ему таким же чувством?
«Дни без тебя полны одиночества и тоски».
Любила ли она его с той же страстью?
«Моя драгоценнейшая Станци, люби меня вечно, как я люблю тебя».
Откликнулась ли Констанца на эту мольбу? «Целую тебя миллион раз и с нетерпением жду твоего возвращения».
Когда Моцарт больше всего нуждался в ней, она была на водах в Бадене.
Весь следующий день Джэсон бродил вдоль реки в надежде, что прогулка и свежий воздух прояснят его мысли И вернут мужество продолжать дальнейшие поиски. Дебора не отходила от него и старалась не беспокоить лишними вопросами.
В этот морозный день они выехали за город и отправились к тому месту, где река Зальцах делала изгиб. Прозрачный воздух, напоенный острым запахом мокрых листьев, кое-где еще покрывавших деревья и землю, бодрил, и Джэсон дышал полной грудью. Солнце поднялось над горами, и сразу потеплело.
– Тебе понравилась Констанца? – спросила Дебора.
– Не очень. Я не знаю, чему и верить. Она то подтверждает мои подозрения, то тут же говорит обратное. Моцарт, по ее словам, был всеобщим любимцем, и в то же время у него было множество врагов. Она отрицает причастность Сальери и признает, что Моцарт сам подозревал отравление. Я совсем сбит с толку.
– Факты часто бывают противоречивы.
– И все-таки кое-что удалось узнать, например, точные симптомы его болезни.
– И имена докторов.
– Которых уже нет в живых. Какая нам от этого польза?
– Но от неё ты узнал их диагнозы.
– Тоже противоречивые. Эрнест утверждал, что Констанца примет меня с распростертыми объятиями, что они с ней добрые друзья. А она, оказывается, терпеть его не может. Так что рекомендательное письмо оказалось бесполезным. Вот поди верь ему!
– Надо быть снисходительным.
– К кому? – спросил он.
– К себе. К Констанце. Её нельзя винить. Я не знаю, к бы вела себя на её месте.
Джэсон не соглашался с ней. Его душа принадлежит Моцарту. А может ли Констанца сказать это о себе?
Морозный декабрьский воздух освежил Джэсона, и когда они вернулись в гостиницу, он спросил у хозяина:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
