— Очень досадно, не так ли?
— Ты о чем?
— Неприятно смотреть, как турки распоряжаются греческими ценностями.
— Ты бы предпочел видеть за этим занятием французов? — провокационным тоном поинтересовалась Мэри.
Что он, собственно, ожидал увидеть? Они еще не покинули пределов Оттоманской империи.
— Разумеется, нет, Мэри. Но скорее мы являемся духовными наследниками века Перикла. Мы, а не турки.
Она так надеялась — даже молилась, — что Элджину понравится увиденное на Акрополе. Она боялась, ему не вынести еще одного разочарования, подобного тому, какое заставило его испытать собственное правительство.
Лусиери встретил их около Парфенона, там, где располагался бивуак для художников, занятых работой. К счастью, настроение Элджина стало быстро улучшаться, когда он увидел, как деловито снуют со своими инструментами нанятые им художники и рабочие, входят и выходят из раскинутых для них белых палаток, взбираются на помосты у стен и колонн Парфенона. Дюжины работников трудились над сложной системой веревок; очевидно, они были заняты удалением мраморных плит, чтобы впоследствии переправить их в снятое Элджином для этой цели хранилище в порту.
Внутри одной из палаток Лусиери соорудил отличную выставку работ, выполненных им за эти два года. Он, как и другие рисовальщики и живописцы, сделал десятки, если не сотни рисунков и набросков с древних храмов, начиная с общей панорамы всего Акрополя и кончая подробнейшими зарисовками монументов в целом и каждой их архитектурной детали.
— Когда мы с вами впервые встретились, мистер Лусиери, я сказала, что ваши рисунки превосходят все виденное мною в Англии. Но сейчас мне кажется, вы поистине превзошли самого себя, — обратилась к художнику Мэри. — Многие поколения художников и архитекторов оценят работу, которую вы выполнили.
— Я должен сообщить вам кое-что очень важное, — сказал Лусиери. — Луи Фовель на свободе, он вышел из заключения и намерен возвратиться в Афины. В этот раз в качестве представителя Наполеона.
Луи-Франсуа-Себастьен Фовель, азартный коллекционер и торговец антиквариатом, провел в Афинах долгие годы, пытаясь собрать как можно больше сокровищ для себя и Бонапарта. Когда Наполеон вторгся в Египет, он, как и остальные французы, подвергся аресту и был сослан в Константинополь. Официальные лица, управлявшие Афинами, милостиво отдали Лусиери все хитроумное оборудование, которым запасся Фовель, включая огромную телегу и инструменты, без которых проведение раскопок было невозможно.
— Боже милостивый! — воскликнул Элджин. — Значит, нам придется вернуть ему все снаряжение?
— Лишившись его, я не смогу производить работы, лорд Элджин.
Лусиери, казалось, находится на грани истерики.
— Эта французская собака чинила препятствия нашей работе, даже находясь в тюрьме, — стал он объяснять Мэри. — Его агенты в Афинах умудрялись то и дело нарушать подачу воды, срывая наши работы. А теперь он получил в свое распоряжение деньги от Бонапарта! Фовель уже пробовал подкупить наших людей, чтоб добыть рисунки, выполненные для вас, лорд Элджин. Французы пойдут на что угодно, лишь бы отнять у нас плоды всех наших усилий.
Он понизил голос и наклонился ближе к Мэри и Элджину:
— Я воспользовался средствами, что вы пересылали мне, для сбора кое-какой информации. Греки не меньше турок любят взятки и маленькие подарочки. Они говорят, что Наполеон уже снаряжает, маскируя под торговые, корабли, чтоб разведать, что вы скрываете в складах, устроенных в портовых доках. Даже сейчас французы пытаются разузнать, где вы храните свои сокровища.
В тот же вечер, уложив детей спать в наскоро сооруженной на верхнем этаже детской комнате и плотно прикрыв за собой дверь, чтоб предприимчивый маленький лорд Брюс не отправился среди ночи на поиски приключений, Мэри поведала о своих страхах Элджину.
— Безопасно ли здесь детям? При готовом вспыхнуть восстании греческого народа и рыщущих везде шпионах Наполеона?
— О, вполне безопасно. Этот греческий народ готовит свое восстание уже не один десяток лет, не пошевелив при этом и пальцем. Русские сорок лет уламывают их отделиться от Турции. У меня есть свои источники сведений, Мэри, и я щедро оплачиваю их услуги. Если появится угроза непосредственной опасности, я тут же отправлю и тебя, и детей на родину.
— А ты поедешь с нами?
— Пока не будет окончена моя работа — нет. Как ты слышала собственными ушами, мы должны действовать энергично.
Мэри стояла на вершине Акрополя, пытаясь укрыться от жаркого солнца под зонтиком, с восторженным удивлением рассматривая новый объект, на который были обращены мечты ее мужа. Этот храм, под названием Эрехтейон, был посвящен Афине Полиаде, древней статуе, вырезанной когда-то из масличного древа, мальчику-змею по имени Эрехтей и его преданной воспитательнице, послушной Пандросос. Храм сильно пострадал от того же взрыва, который снес крышу Парфенона. Мэри давно мечтала увидеть этот храмовый комплекс, описанный в каждой из прочитанных ею книг о Древней Греции. С тех пор как ей стал известен миф о Пандросос, дочери Кекропа, награжденной за послушание, Мэри часто размышляла о нем. Считая себя тоже послушной дочерью, она знала, что наделена любопытством и некоторой долей авантюризма. Выполнила бы она приказ богини и не стала заглядывать в корзинку с младенцем или ослушалась бы и оказалась стоящей на краю обрыва с двумя другими, более любопытными сестрами Пандросос?
Эрехтейон был одним из четырех задуманных Фидием зданий, составляющих часть общего плана Перикла. Сейчас храм, как и Парфенон, был лишен крыши, а пробраться внутрь, в заваленный осколками мрамора и кучами камней зал, не представлялось никакой возможности. Этот храм был по объему много меньше Парфенона, и его основным украшением являлся обращенный к югу портик, поддерживаемый кариатидами — женскими фигурами в летящих одеждах, — которые служили колоннами. Лица статуй были исполнены торжественности и сдержанной силы, будто, удерживая свою ношу, эти женщины исполняли гражданский долг.
Кариатид — наряду с орнаментом, шедшим по карнизу и капителям, — все знатоки архитектуры единодушно считали непревзойденным произведением искусства, и Мэри тоже нашла их самым выдающимся памятником из всех, что ей до сих пор удалось увидеть в Греции. Первоначально портик Эрехтейона опирался на шесть кариатид, но люди Элджина успели удалить одну из них, оставив в фасаде храма зияющий провал. Так, по крайней мере, показалось Мэри. Оскорбляло ее взгляд не столько нарушение симметрии здания, сколько что-то неизмеримо более важное.
