— Пол?
— Он был гением, святой отец. Их мальчик. Их жертва. Они специально его выбрали, так как точно знали, кем он был.
— Не кем он был, Пол. Его выбрали, так как знали, кем он мог однажды стать.
И Ситон все понял. Ноги у него подкосились, и он рухнул на кровать рядом с раскрытой сумкой. Он понял. Ему вдруг стало тяжело дышать. Не в силах говорить, он лишь плотнее прижимал трубку к уху. Питер Морган мог получить новую вакцину. Он мог разработать передовой хирургический метод. Найти способ победить неизлечимую болезнь. Они сторговались с дьяволом в обмен на то благо, которое Питер мог бы принести человечеству. Они выбрали свою жертву, преследуя совершенно определенную, уходящую в бесконечность цель.
— А те девушки? — спросил Ситон и не узнал собственного голоса.
— А сам ты как думаешь?
«Одна, возможно, выступила бы посредницей при заключении мирного договора, — подсказало что-то Ситону. — Другая возглавила бы кампанию против повальной коррупции. Третья основала бы благотворительный фонд, призванный изменить лицо мира».
— Что я должен сделать, отец?
— Похорони мальчика. Дай ему приют. Пусть он наконец обретет вечный покой. Сделай это, и тогда я буду знать, что зло, исходящее из того места, иссякнет навеки.
— Я не священник…
Ласкаль засмеялся. Это прозвучало просто ужасно: одинокий смех умирающего, последний глоток эликсира жизни.
— Ты тот, кто ты есть, Пол, — возразил иезуит. — И будучи тем, кто ты есть, ты найдешь способ. Я в этом уверен.
В трубке все смолкло. Ситон понимал, что теперь можно хоть всю ночь напролет крутить телефонный диск, но никто в далекой горной обители больше не откликнется на его звонок. Ласкаль сказал ему все, что считал нужным. Вернее, им обоим. Теперь он спит, как сказал францисканец. И очень скоро его бренное тело погрузится в вечный сон. Он дотянул до ста лет ради обещания, для выполнения которого выбрал Ситона и Мейсона. Он терпеливо ждал с того момента, как взломал печать на письме Пандоры и узнал тайну. Теперь он считал свою миссию выполненной. Теперь больше ничего не держало старого священника на этой грешной земле.
«Ты найдешь способ. Я в этом уверен». Вот только сам Ситон почему-то не разделял этой веры. Он засунул молитвенник обратно в сумку, понимая, что это последний дар умирающего старца, и все же сомневаясь в полезности этого дара. Он позвонил Мейсону.
— Их состояние без перемен, — сообщил тот, опережая вопрос Ситона. — Американская чета добилась послаблений для своей дочки. Вначале она и в самом деле довольно мило щебетала. Правда, вела себя как официантка из чикагского ресторана. Ей казалось, будто она работает на Аль Капоне. Ее бедные родители воспрянули было духом. Но потом она вдруг стала вопить про какого-то типа по имени Гарри Грэб. И врачи в Бельвью вынуждены были снова утихомирить ее и сунуть ей в рот кляп, чтобы она со страху не откусила себе язык.
Ситон изо всех сил сжимал трубку дрожащей рукой, чувствуя, как вибрирует телефон у самой щеки.
— Не зря съездил?
— Завтра будет видно, — ответил Пол. — Завтра мы это проверим. Так и сделаем.
Мейсон, хмыкнув, повесил трубку, и Ситон вспомнил, что падший ангел старого францисканца никогда особо не любил ирландцев.
Они отправились в путь на «саабе» Коуви, с брезентовым верхом и нервическим, порою неуправляемым радио. В этом был их вызов и сигнал к началу боя. Мейсон заглянул к напичканной успокоительными средствами сестре, а затем загрузил багажник холщовыми мешками самого устрашающего вида. Он решил, что перевезти все это снаряжение на пароме до острова Уайт будет безопаснее на «саабе», чем на его лендровере. Такова была его логика военного.
Глядя на то, как Николас набивает багажник, Ситон заметил:
— Думаю, из автомата эту тварь не убьешь.
— Господь всемогущий! Да она топала за тобой по ступеням так, что полы трещали, — возразил тот. — Значит, у нее есть и вес, и масса. И тело тоже — хотя бы иногда. И, судя по громыханию от ее шагов, это офигенно крупная цель. Уж поверь мне, ирландец, я не промажу.
Показалось солнце. Было всего четыре часа пополудни, и там, внизу, за каменистым пляжем, солнечные лучи играли на зеленых волнах. Воздух был свежим и соленым. Легкий ветерок ерошил волосы Ситона. Он забрался в машину и поглядел на свои стиснутые кулаки с побелевшими костяшками пальцев. Руки у него тряслись, но не от страха. От злости. Ситон и сам удивился тому, что убийство шестидесятилетней давности могло вызвать у него такую ярость. Но это было именно так. Он не мог не думать о незаполненных страницах ее дневника, о ее измученном теле в клочьях пены на холодных камнях. Она была такой утонченной. И пылкой. Она уже смиренно вступила на путь искупления. Но была лишена жизни каким-то выродком. Обречена на поругание как самоубийца, сумасбродка и нищенка. Он не мог смириться с такой явной несправедливостью.
Он жаждал поймать неуловимого эмиссара по имени Коуви, прижать его к стенке, чтобы тот не мог ускользнуть, и убить собственными руками. А руки у Пола Ситона были натренированные. И хотя пик его физической формы остался в далеком прошлом, мышцы не позабыли уроки, полученные еще в нежном возрасте. Он хотел загнать Коуви в угол и бить до тех пор, пока тот не завизжит и не заскулит, а потом бить снова и снова — пока тот не испустит дух. Ситон непроизвольно сжал кулаки, до крови вдавливая ногти в кожу ладоней. Но он ничего не замечал. Ему не терпелось вновь встретиться с Малькольмом Коуви. Конечно, он все еще боялся его. И все же злость пересилила чувство страха.
О мальчике он просто старался не думать.
Ник Мейсон захлопнул багажник, набитый смертоносным грузом, и посмотрел на часы.
Он был не уверен в ирландце. Он не понимал, как в одном человеке, особенно с такой израненной душой, как у Пола Ситона, могут одновременно существовать и трусость, и смелость. На войне он не раз видел, как трусость маскировалась бравадой. И он не раз видел, как храбрость уступает место страху. Он и сам не раз испытывал страх, но вырывался из его железных тисков, не позволял страху парализовать свою волю в бою и продолжал делать то, чему его научили: нести смерть. Однако таких людей, как Ситон, он еще не встречал. Он посмотрел на напарника, лицо которого отражалось в зеркале заднего вида. Тот сидел, решительно сжав зубы, вперив взгляд в дорогу, и не замечал, что за ним наблюдают. Да, Ситон многое повидал на своем веку. То, что обычным людям видеть не положено. Ужасный опыт только ранил его душу. И вот теперь, вопреки всем доводам рассудка, он отправляется обратно, чтобы получить еще больше. Битва, в которую он однажды ввязался, не закалила его, а скорее лишила покоя. И тем не менее он снова здесь — решительный и непреклонный.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
