Ульрика сидела возле нее, когда вошла Лен и принесла корзинку винограда, собственноручно срезанного для дам Майнау.
– Это со шпалерника, исключительно принадлежавшего гофмаршалу, – сказала она. – Это лучший виноград из всего сада; самые лучшие гроздья он всегда посылал герцогине, а остальные продавал за большие деньги, даже маленькому барону Лео не давал ни одной ягодки!
Очевидно, Майнау предупредил ее: она так свободно сообщала о прежних обыкновениях, как до сих пор не смела даже подумать.
– Когда уехал старый барон из Шенверта? – спросила Лиана, не оборачиваясь.
– На другой же день, баронесса. Он ночью вышел из колоннады, где мы все еще продолжали стоять. Таким злым я еще никогда в жизни не видала его, ну да я знала, что было этому причиной. «Что вы все собрались тут и подслушиваете! – крикнул он. – Смотрите-ка, да их здесь целая компания! Ступай к его преподобию и скажи, что я убедительно прошу его прийти ко мне в спальню», – приказал он, обратясь к Антону. Последний как привидение приблизился к нему, а мы разбежались в разные стороны. «Ну, что там?» – крикнул он Антону, а тот и рассказал ему все, что случилось, и добавил, что не может просить придворного священника, потому что он давно уже убежал неизвестно куда. Я стояла за лестницей и все видела и слышала, и выражение его лица, мне кажется, я никогда не забуду. Антон должен был помочь ему взойти на лестницу. Спать он совсем не ложился, но всю ночь укладывался. Раза два отворял дверь к священнику и заглядывал в темную комнату, думая, что этот, с бритой головой, непременно там… На другое утро, ровно в семь часов, он выехал за ворота Шенвертского замка.
– Жалкий субъект этот гофмаршал, – сказала Ульрика в то время, как Лен понесла остальной виноград к Лео на усыпанную гравием площадку, где тот катался на своих козликах, исполняя должность кучера, а Габриель сидел в экипаже. – Он даже не простился со своим внуком, кажется, просто забыл о нем… Через несколько дней после отъезда он напомнил о себе, прислав адвоката, чтобы получить третью часть наследства дяди Гизберта… Шенверт будет продан. Раз выехавши из него, Майнау никогда уже не захочет возвратиться сюда. При одном виде пруда он приходит в страшное волнение… Во Францию он тоже не поедет теперь, потому что хочет по возможности сам управлять своими имениями, но впоследствии побывает там непременно… Знаешь ли, душа моя, где в этом году зажжется для тебя елка? В белом зале Рюдисдорфского замка, на том самом месте, где зажигал ее для нас покойный папа.
Майнау нанял у кредиторов на несколько лет замок и парк, там ты должна совершенно оправиться. Я поеду отсюда прежде вас, чтобы все приготовить к вашей встрече. Новая мебель уже заказана… Магнус пишет, что Лена, как сумасшедшая носится по замку и не помнит себя от радости, что возвращается «знатное» время… Мама, разумеется, не будет жить с нами. Она так же счастлива, как и Лена, потому что Майнау предложил ей выбрать между Рюдисдорфом и продолжительным пребыванием в Дрездене, конечно, за его счет. Понятно, что она ни минуты не колебалась и останется в Рюдисдорфе только для того, чтобы прилично встретить и приветствовать тебя и твоего мужа, а вслед за тем проникнет, как она пишет мне, луч счастья в одинокую жизнь безвинно страждущей женщины… ну, это, положим, зависит от взгляда на вещи, дитя… Лен едет с нами. Майнау хочет, чтобы она была постоянно при тебе, так как это безукоризненно честная женщина. Ему не хочется также разлучать ее с Габриелем, который еще некоторое время будет пользоваться отличными уроками наставника, а потом он, как молодой барон фон Майнау, отправится в Дюссельдорф, чтобы развить и усовершенствовать свой замечательный художественный талант. Твой спаситель, егерь Даммер, назначен главным лесничим в Волькерсгаузен и через два месяца привезет туда свою маленькую, храбрую молодую жену… Вот почти и все, что я должна была передать тебе по желанию твоего супруга; он радуется, что устроил все согласно с твоими желаниями… Знаешь, душечка, я не из числа слишком чувствительных душ, но готова воспевать благодарственный гимн, видя, как любят мою любимицу. А что ты скажешь на это, что я, графиня фон Трахенберг, наняла у кредиторов хозяйственное здание Рюдисдорфского замка, чтобы устроить в нем цветочную фабрику на широких началах? Майнау вполне одобряет мое намерение и дает мне, конечно заимообразно, основной капитал на обзаведение и надеется вместе со мною, что деятельностью и трудом мне удастся постепенно выкупить то, что тщеславие и расточительность подвергли секвестру. Подкрепи меня, Господи, в этом деле!
Она замолчала. А Лиана со счастливою улыбкой на устах закрыла глаза, скрестила руки на груди и затаила дыхание, как бы боясь, чтобы не исчезли упоительные видения счастливой будущности. Вдруг темное облако набежало на ее лицо.
– А черный, Ульрика? – воскликнула она.
– Он исчез бесследно, – отвечала сестра. – Все думают, что он укрылся в каком-нибудь монастыре, где, конечно, будут ему покровительствовать. Он уже не может преследовать тебя. Он никогда не посмеет открыто появиться в свете: это происшествие наделало столько шуму, что все протестантское население взволновалось, и даже сама покровительница его, герцогиня, сочла за лучшее удалиться на продолжительное время в Меран «для поправления ее расстроенного здоровья».
Вошел Майнау, а за ним оба мальчика.
– Рауль, как мне благодарить тебя? – воскликнула молодая женщина. Он улыбнулся и сел возле нее.
– Тебе благодарить меня? Смешно! Я, как истинный и неисправимый эгоист, придумал все, чтобы упрочить себе счастливую будущность, а осуществление моих сладостных надежд зависит от моей второй жены.
Примечания
1
Делать хорошую мину при плохой игре (фр.).
2
Сочтено, взвешено… (арам.). Библия, Кн. Даниила, V, 25–29.
3
Слив (ит.).
4
Фу! (фр.)
5
Придворной дамы (фр.).
6
Фу! (фр.)
7
Не может быть (фр.).
8
Любовное письмецо (фр.).
9
Зд.: Проходите, мадам (фр.).
10
Трус! (фр.)
