— Предъявите ваше удостоверение личности, — сказал он.
— А, пошел ты… — сонно сказала она лицом в подушку.
Иенсен нагнулся, поднял сумочку и после недолгих поисков нашел удостоверение. Посмотрел анкетные сведения: девятнадцать лет. В верхнем правом углу Иенсен увидел две красные пометки, довольно отчетливые, хотя кто-то явно пытался стереть их. Две пометки означали два привода за пьянство. После третьего отправляют на принудительное лечение.
Иенсен вышел из квартиры и в дверях сказал гитаристу:
— Я вернусь ровно через пять минут. К этому времени потрудитесь одеться.
Он спустился к машине и вызвал по радиотелефону полицейский автобус. Автобус прибыл через три минуты, и Иенсен с двумя полицейскими снова зашел в квартиру. Гитарист за это время успел надеть штаны и рубашку. Он сидел на подоконнике и курил. Женщина по-прежнему спала.
Один из полицейских достал алкогольный тестер и, приподняв с подушки голову женщины, сунул ей в рот раструб прибора.
— Дохните, — скомандовал он.
Кристаллик в резиновом пузыре тотчас позеленел.
— Одевайтесь, — сказал полицейский.
Женщина сразу проснулась, села и дрожащими руками натянула простыню на грудь.
— Нет, — сказала она. — Вы не смеете. Я ничего не сделала. Я здесь живу. Нет, вы не смеете. Не надо, ради бога, не надо.
— Одевайтесь, — повторил полицейский с прибором и кончиком башмака придвинул ворох одежды к ее постели.
— Не хочу! — закричала она и отшвырнула ворох чуть не до дверей.
— Заверните ее в одеяло, — приказал комиссар Иенсен, — и поскорей.
Она повернулась к нему резко, молча, испуганно. Правая щека у нее была красная и помятая от подушки, черные, коротко остриженные волосы сбились в ком.
А Иенсен вышел в другую комнату. Гитарист по-прежнему сидел на подоконнике. Женщина плакала, пронзительно, взахлеб, и, должно быть, сопротивлялась, но все это заняло очень немного времени. Минуты через две полицейские одержали победу и увели ее. Иенсен заметил время по часам.
— Неужели это было так необходимо? — спросил мужчина, не вставая с подоконника.
Голос у него был звучный, но неуверенный, и руки дрожали.
— Значит, это вы написали письмо? — спросил Иенсен.
— Ну да, я же сознался. И давно сознался, черт побери.
— Когда вы его отправили?
— В воскресенье.
— В какое время дня?
— Вечером. Точно не помню.
— До девяти или после?
— По-моему, после. Я же вам сказал, что не помню точно.
— Где вы составляли письмо?
— Дома.
— Здесь?
— Нет, у родителей.
— На какой бумаге?
— На обыкновенной, белой.
Голос его обрел твердость, он даже взглянул на Иенсена с некоторым пренебрежением.
— На бумаге для машинки?
— Нет, получше. На обрывке какого-то диплома.
— А где вы его взяли?
— Известно где — в издательстве, их много там валяется. Сотрудники, которые уходят по собственному желанию или получают под зад коленкой, награждаются перед уходом такими дипломами. Описать, как он выглядит?
— Не стоит. Где вы его нашли?
— Вам говорят, в издательстве.
— А точнее?
— Ну, валялся он, валялся, понимаете? Наверно, брали его для образца или еще зачем-нибудь.
— На столе?
— Может, и на столе. — Он задумался. — А может, на полке, не помню.
— Когда это произошло?
— Несколько месяцев назад. Хотите верьте, хотите нет, но я почти ничего не помню. Вот ей-богу. Одно могу сказать: не в этом году.
— И вы взяли его с собой?
— Да.
— Для шутки?
— Нет, я думал устроить хорошенький бенц.
— Что устроить?
— Ну, бенц. Это тоже вроде шутки. Выражение старое.
— А какой именно шутки?
— Да мало ли какой! Подписаться выдуманной фамилией, приклеить на первой странице голую девку и отправить какому-нибудь идиоту.
— А когда у вас возникла идея написать письмо?
— В воскресенье. Делать было нечего. Я и решил устроить у них небольшой переполох. Только ради забавы. Я даже и не думал, что они всерьез этим займутся.
С каждой минутой голос его становился тверже и уверенней. Но вдруг он просительно добавил:
— Ну откуда я мог знать, что начнется такая петрушка? У меня и в мыслях не было.
— Каким клеем вы пользовались?
— Своим собственным. Обычный клей.
Иенсен кивнул.
— Покажите мне ваше удостоверение личности.
Тот достал его сразу. На удостоверении стояло шесть красных пометок, все перечеркнуты синим.
— Задерживать меня не к чему. Я и так уже три раза подвергался принудительному лечению.
Иенсен вернул ему документ.
— А она нет, — добавил гитарист и кивком головы указал на дверь соседней комнаты. — Если разобраться, вы сами и виноваты во всем. Мы вас дожидались с прошлой ночи, а чем еще прикажете заниматься, пока ждешь? Терпеть не могу сидеть без дела. Бедная девочка.
— Она что, ваша невеста?
— Пожалуй, так.
— Она здесь живет?
— Обычно. Она правильная девка, душевная, только возни с ней много. У нее немножко устаревшие взгляды. А уж темперамент — прямо вихрь, если только вы понимаете, что я имею в виду.
Иенсен кивнул.
— Скажите, если бы дядя… если бы они не были так снисходительны и не сняли иск, о каком наказании могла бы идти речь?
— Такие вещи решает суд, — ответил Иенсен. И закрыл блокнот.
Его собеседник достал сигарету, закурил, спрыгнул с подоконника и стоял теперь, бессильно привались к стене.
— Иногда вытворяешь черт-те что, — пробормотал он. — Счастье еще, что мне везет в жизни.
Иенсен спрятал блокнот в карман и поглядел на дверь.
— А перед тем как наклеить буквы, вы рвали газету?
— Ну, разумеется.
— И вырывали из нее буквы?
— Да.
— А не вырезали? Ножницами?
Гитарист быстрым движением потер переносицу, затем провел пальцами по бровям, наморщил лоб и только после этого ответил:
— Точно не могу сказать…
— А вы попытайтесь.
Пауза.
— Не припомню.
— Откуда вы отправили письмо?
— Отсюда. Из города.
— Точнее.
— Ну, сунул в какой-то ящик.
— Точнее. Где он находится?
— А я почем знаю?
— Значит, вы не знаете, где вы опустили письмо?
— Сказал ведь, что в городе, а где точно, я не помню.
— Значит, не помните?
— Смешно было бы запоминать такие глупости. В городе полно почтовых ящиков, верно ведь?
Иенсен не ответил.
— Верно ведь? — переспросил гитарист, повышая голос.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
