Читаем без скачивания Обитель - Захар Прилепин

Афанасьев явно был парень небрезгливый, даром что поэт: ему сразу оказалось всё равно.

И Артём тоже привык в своё время.

Небольшой остров был обставлен щитами, чтоб лисы не убежали к морю.

Людей никто не стерёг — надзорных тут не было вовсе.

В лисьем питомнике каждая лиса имела свою квартиру на ламповом отоплении и небольшой, огороженный земельный участок, за что Крапин, оказавшийся разумным, дельным мужиком, шутливо называл их «мелкими землевладельцами».

Гулять выпускали только Фуру — одну из лис, любимицу Крапина, в награду за почти домашний нрав; Артём её, естественно, называл Фурией. Дружбы у Артёма с ней не было, хотя он исправно прикармливал её рыбой, зато Крапину лиса едва не бросалась на шею, когда он появлялся.

Приросшие мочки ушей Крапина теперь уже не казались Артёму, как то было раньше, признаком ограниченного ума, но служили теперь доказательством надёжного характера. И ещё — его красный широкий затылок, такой красный, словно его вынули из борща.

Крапин с Артёмом показывали Афанасьеву питомник, готовя его к новой работе.

Пожалуй, Крапин к Афанасьеву по старой памяти относился не очень душевно, памятуя его дружбу с блатными и неустанные картёжные забавы. Но тут, на Лисьем, блатных не было, и Крапин был готов присмотреться заново к рыжему жулику.

— Семьдесят три лисы старых, семьдесят шесть молодых, двадцать голубых песцов и пять соболей… — рассказывал Крапин, сурово цедя слова. — И дюжина кошек.

— Коты на варежки? — спросил Афанасьев.

Крапин не ответил, словно не расслышал.

— Когда у лис пропадает молоко, кошки докармливают, — негромко пояснил Артём.

— А котята на прикорм лисам идут, — пояснил Крапин, который, конечно, всё слышал, и подытожил: — Хозяйство!

Питомник был разделён на улочки.

Вход в каждую лисью квартиру был сделан в виде трубы, чтоб напоминать лисе нору, иначе звери беспокоились и боялись спать.

Лисы, как и люди, стараются жить постоянными парами, но на острове самцов не хватало, отчего пришлось вступить в некоторое противоречие с природой: чужих черно-сереб-ристых мужей гоняли по разным квартирам.

Лисьи случки на Артёма, стыдно признаться, действовали так, что сводило дыхание.

— Вот бы нам так с женбараком устроиться, — вслух мечтал товарищ Артёма. — Почему лис хотят разводить, а поэта Афанасьева нет?

Крапин снова делал вид, что не слышит лукавого говорка нового работника.

Он был из тех людей, что пустых словесных шуток и выкрутасов не любят — хоть и умеют на них отвечать, иногда на удивление точно, — зато Крапин хорошо видел юмор самой жизни.

— …Чем кормим? — отвечал он Афанасьеву, который наглядно завидовал лисьему быту. — Рыбой кормим, бросовый овощ завозят с монастырской главкухни. А поначалу была задача трудная: чем кормить. Отчего-то решили — воронами будем. Ворон много, надо только лов наладить. А ворона знаешь какая умная птица — охо-хо! В общем, на пробу сделали фантик с приманкой, по бокам фантика клей. Ждать не пришлось, ворона тут же прилетела, клюнула, фантик прилип. Ну, думаю, поймаю сейчас. Тут прилетает другая ворона — раз за фантик — и сняла его с носа своей подружки. И обе улетели, прохиндейки.

Крапин скрутил себе самокруточку, ловко работали здоровые пальцы в коричневом от махорки и жира глянце.

Что-то было домашнее в подобных, нередких здесь разговорах, и Артём не первый раз ловил себя на этой мысли. Иной раз просыпался ночью: где Ксива? где Шафербеков? — заглядывал вниз со своих нар — а перед глазами — пол.

…В каждой лисьей квартире была установлена гордость Крапина и его выдумка — лисофон. Чтоб не обегать полторы сотни дворов, Крапин выпросил в кремле оборудование — сделать прослушку для каждой лисы.

— Сидишь в конторе, — пояснял он Афанасьеву, — решил узнать, как дела у Глаши. Включаешь номер её квартиры и слушаешь по лисофону. Если лисята её полаивают и шебуршатся — значит, всё в порядке. Если скулят — значит, у Глаши молока не хватает.

— А если тишина — значит, все подохли, — в тон Крапину закончил Афанасьев; за время работы в театре он немного подрасслабился; хотя и раньше излишним послушанием не отличался.

— …Все подохли, — в тон ему продолжил Крапин, — и ответственный работник питомника, то есть ты, едет на Секирку. Иначе сказать: в погоню за подохшей лисой. И лиса от него далеко не уйдёт.

«О как!» — подумал Артём и подмигнул Афанасьеву: слыхал? А ты думал, ты один тут шутить умеешь, рыжий поэт?

Крапин даже книги читал — что было для Артёма серьёзным удивлением. В монастыре Крапин никогда б себе такого не позволил, а на острове лишних глаз было мало — чего бы и не почитать. Хотя Крапин и здесь старался делать это в одиночестве, и Джека Лондона в руках бывшего милиционера Артём заметил случайно, когда примчал в его домик на прошлой неделе доложить, что Глаша принесла сразу восьмерых лисят — дело небывалое.

Никакой лисофон, естественно, толком не работал — и по лисьим квартирам ходил с проверками Артём. Зверей этих он, признаться, не очень любил и побаивался.

«Лучше б мы коз разводили, — посмеиваясь, жаловался на судьбу Артём. — Надо Галю спросить, нет ли тут козьего питомника… Молочком бы отпоился, похорошел бы…»

— Тут у нас амбулатория, — степенно показывал Крапин; Афанасьев не переставал удивляться, что Крапину, кажется, втайне даже нравилось.

Амбулатория представляла собой одну комнату. В комнате имелся шкаф, полный заграничных лекарств и всяких склянок, стол для записей, над которым висела картонка с изображением лисы в анатомическом разрезе, посреди комнаты стояла мягкая, широкая лавка, уснащённая ремнями, для осмотра лисиц.

…Галя приезжала на остров лишь однажды, две недели назад. На той же лодке, что её привезла, Крапин, наскоро побрившись, отправился докладывать в монастырь о своих достижениях, Галя поговорила с его заместителем по всякой бумажной работе и, пока работники питомника сели обедать, пошла с Артёмом на осмотр лисьих квартир.

На этой лавке они и сцепились друг с другом, как одуревшие. Впрочем, Артём знал, конечно, что медицинская комната была единственной, что закрывалась изнутри.

Посреди их встречи в окно постучали…

…Оборвав дыхание, Галя расширенными глазами смотрела на Артёма, он чувствовал её бешеные ногти в спине…

…Оказалось, чайка прилетела и требует хлеба — это была обычная их соловецкая привычка: тук да тук, угощайте.

Но смешно было только потом, поначалу — совсем нет.

Артём до сих пор смотрел на лавку эту с томлением и тихой тоской.

— Микроскоп даже… Рейхерта есть, — продолжал Крапин. — Умеешь пользоваться? — спросил он, не глядя на Афанасьева.

— Рейхертом нет, но… — поспешно, хотя и тут несколько валяя рыжего дурака, отвечал Афанасьев.

— И не надо, — оборвал его Крапин, — будешь пользоваться этой штукой, — он развернулся и направил в лоб Афанасьеву натуральный пугач.

Афанасьев скосился на Артёма: что, мол, такое? Артём пожал плечами: и такие здесь шутят шутки.

— Сдаюсь, — сказал Афанасьев, но руки вверх не поднял.

— Глисты у всех лис, — пояснил Крапин. — От глистов помогают американские облатки. Только лиса не знает, что ей нужно их глотать, поэтому приходится использовать этот инструмент.

Крапин повернул пугач в сторону и выстрелил в картинку с лисой. Отскочив от стены, на стол упала белая облатка.

— Главное, приспособиться к этой работе, — объяснял Крапин, по-прежнему не глядя на Афанасьева. — Бывший наш напарник был опытным домушником, поэтому ходил с пугачом по лисьим квартирам. Стучался и на вопрос «Кто там?» стрелял в рот появившейся хозяйке. Но Глаше такое обращение надоело, и она его укусила… А меня тоже третьего дня покусали, — поведал Крапин, обращаясь исключительно к Артёму. — Везли на самолёте из Кеми трёх молодых лисиц… Тряска, бензин — видно, одна очумела совсем. Стал выгонять их, уже на острове, — она меня хвать за руку. Боялся, загноится, — но вроде ничего, — Крапин засучил рукав и показал сухо подживающие следы лисьих челюстей. — Так что ты продумай, как тебе половчей выполнять свою работу, — сказал Крапин, наконец повернувшись к Афанасьеву и передавая ему пугач.

— Можно рыбу бросать лисе, она рот раскроет, и тогда ей в пасть: бах! — предложил Афанасьев крайне серьёзно.

— Можно, — не менее серьёзно отвечал Крапин. — Но за одну потерянную облатку работник получает дрыном по хребту, я дрын с острова привёз, не забыл… А за вторую — уезжает на обозначенную ранее Секирку, сидеть на жерди и запоздало раскаиваться.

Афанасьев наскоро сложил понимающую физиономию, подогнав одну бровь ко второй уголком и огорчительно поджав свои всегда розовые, будто чуть вспухшие, далёким девкам на радость, губы.