Я кивнул.
Он взял в правую руку костыль, левой уцепился за мое плечо, и мы медленно двинулись к крыльцу. Последнюю неделю мистер Питерсон мало ходил ногами, и этот короткий путь занял у нас много времени.
Я был собран, как в день побега из Йовильской больницы, хотя, как и в тот раз, ночью опять не сомкнул глаз. Когда мы вернулись от герра Шефера в отель, я часов до двух просидел на кровати, размышляя над его словами. Спать совсем не хотелось. Я выпил банок пять колы и принялся читать книжку, посвященную пятидесятилетней истории ЦЕРНа, купленную в сувенирном киоске. К шести утра я добрался до главы о создании в середине 1990-х антиводорода — в сон по-прежнему не тянуло. Тогда я пошел к озеру заняться медитацией. Поднимался рассвет. Вокруг не было ни души, если не считать пары бегунов и семейства лебедей, скользящих по водной глади. Вдоль набережной росла сирень, как раз начинавшая цвести и наполнявшая воздух густым сладким ароматом.
Мистер Питерсон вечером выкурил энное количество косяков и мирно проспал до семи утра. К этому часу я вернулся в отель и помог ему умыться и одеться. Он написал, что хочет выглядеть прилично. Еще одна вещь, которой он придавал большое значение.
— Как вы себя чувствуете? — спросил я.
Спокойно, — написал он. — Спокойно и решительно. А ты?
— Я тоже.
Точно?
— Да, — ответил я и улыбнулся. — Я тоже настроен решительно.
Пока я помогал ему преодолеть ведущие к безымянному дому ступеньки, моя уверенность окрепла. Мне предстояло трудное дело, но я намеревался сделать его как надо, сколько бы времени оно ни потребовало. Если у меня и оставались какие-то сомнения — правильно ли я поступил, утаив от мистера Питерсона подробности поднявшейся в Англии шумихи, то сейчас они исчезли. Я вдруг с кристальной ясностью понял: если я ему скажу, то, независимо от того, что он решит делать дальше, мои слова причинят ему страдание. Мы оба с ним будем страдать, причем бессмысленно. Стремиться избежать лишних страданий меня толкали не сложные моральные соображения, а обыкновенный здравый смысл.
Петра — так звали одну из встретивших нас сотрудниц клиники — сварила кофе себе и мистеру Питерсону и села с нами за круглый стол. Второй сотрудник по имени Лайнус кофе не пил. Мы его вообще почти не видели — поприветствовав нас на пороге, он занялся оформлением бумаг и прочими формальностями. Именно на плечах Лайнуса лежала обязанность связаться со швейцарскими властями, получить свидетельство о смерти и организовать транспортировку тела мистера Питерсона в крематорий. Роль Петры заключалась в оказании нам моральной поддержки — она должна была занимать нас разговором, отвечать на любые наши вопросы и вообще окружить нас всяческой заботой. Ей же предстояло в нужный момент приготовить раствор пентобарбитала натрия, но не раньше, чем мистер Питерсон обратится к ней с соответствующей просьбой.
Про таких, как Петра, говорят: в чем только душа держится. Невысокого роста, худая, как мистер Питерсон, но в отличие от него не жилистая, а хрупкая. Светло-пепельные волосы собраны в практичный «конский хвост», кожа — бледная даже по английским меркам. Петра говорила тихим и мягким голосом, почти — если не считать чуть подведенных глаз — не пользовалась косметикой, отчего выглядела еще более бледной, хрупкой и молодой, чем, наверное, была. Несмотря на свою прозрачность, Петра держалась с неожиданной уверенностью, что произвело на меня самое благотворное воздействие. Как ни странно — и за вычетом вот этого чувства спокойной уверенности — она напомнила мне мать. Я попытался догадаться, почему она пошла на эту работу: специально искала объявление в газете или просто согласилась на то, что подвернулось под руку. Вскоре мне это надоело, и я спросил ее напрямую.
Простите Алекса. Ему интересно, как что устроено в мире, — извинился мистер Питерсон.
— Она сама сказала, что можно задавать любые вопросы! — заметил я.
— Верно, — согласилась Петра.
Какое-то время она изучала записку, которую мистер Питерсон писал, не глядя на бумагу, — похоже, видела подобное впервые, — а потом рассказала, что семь лет назад, до поступления к герру Шеферу, училась на медсестру. Прочитала про клинику в газете и обратилась к ним с просьбой о трудоустройстве.
— Я подумала, что это очень важная работа и я смогу делать ее хорошо, — объяснила она.
Это было очень характерное для Петры высказывание. Выражаясь ясно и прямо, она умудрялась своим почти бесплотным голосом в двух-трех словах сформулировать всю сущность человеческого сострадания. Наверное, она и в самом деле не ошиблась с выбором профессии. Она задала мистеру Питерсону несколько вопросов, на которые он уже не раз отвечал, но сейчас они приобретали совершенно конкретное наполнение.
— Вы хотите умереть сегодня? — спросила Петра. — Вы понимаете, что делаете? Это ваше собственное решение?
Затем она настойчиво повторила, что никто не намерен ни к чему принуждать мистера Питерсона и что он волен пересмотреть свой выбор в любой момент, вплоть до приема яда. Петра отказалась от употребления таких слов, как препарат или пентобарбитал натрия. На данной стадии места для двусмысленностей больше не оставалось.
Мистеру Питерсону пришлось давать на все эти вопросы письменные ответы, а потом еще подписывать дюжину разных бумаг, подтверждая свои намерения и наделяя сотрудников клиники законным правом взаимодействия со швейцарскими властями после его смерти. Потом я довел его до туалета (Не хочу, чтобы последняя мысль была о мочевом пузыре, — написал он). Когда мы вернулись, он сказал Петре, что готов принять противорвотное. Это обычная предосторожность, чтобы человека не вывернуло пентобарбиталом. О ней нам рассказала Петра.
— Пентобарбитал отвратителен на вкус, — объяснила она. — Желудок пытается его исторгнуть. Естественная реакция организма.
После приема противорвотного надо было выждать по меньшей мере полчаса, чтобы лекарство подействовало.
Мы стали ждать. Мне хотелось сказать тысячи вещей, но в голове царила пустота. Я даже не знал, с чего начать. Наверное, это было написано у меня на лице, потому что мистер Питерсон протянул мне записку.
Я все понимаю. Говорить не обязательно. Просто будь рядом.
Я кивнул, подумав, что он прав. Иногда слова не нужны.
Включи музыку.
— Что бы вы хотели послушать?
Мистер Питерсон кривовато усмехнулся.
Слишком много всего. Не могу решиться. Выбери сам.
Я задумался.
