Читаем без скачивания Седьмая чаша - К. Сэнсом

— Мэтью, — заговорила она, — я вижу, что это ужасное дело буквально сжигает тебя изнутри. Мне очень жаль, что я фактически втравила тебя в охоту за убийцей, но я думала, что официальные власти не ударят для этого пальцем о палец. Теперь я вижу, что ошибалась и они ищут этого человека. Потому я хочу, чтобы ты оставил это им. На тебя это очень плохо влияет.

Я печально покачал головой.

— Я слишком глубоко увяз в этом деле, с которым связан и официальными обязательствами. Он… снова убил.

— О нет!

— В остальном ты права, Дороти, происходящее действительно словно сжигает меня, но я не могу отступиться. Тем более что я вовлек в это других людей: Гая, Барака.

Про себя я подумал: «А если бы я действительно решил оставить этого убийцу в покое, оставил бы он меня?»

— Не вини себя, — продолжал я. — Возможно, мы уже знаем, кто убийца. Мы поймаем его. И еще одно мы знаем точно: Роджер был случайной жертвой. То есть на его месте мог оказаться любой другой.

— Для меня это слабое утешение. Это даже хуже. Но что случилось, то случилось, и я должна жить с этим.

— Ты заметно успокоилась. Твоя внутренняя сила помогает тебе.

— Возможно.

— Ощущаешь ли ты помощь Бога? — спросил я, повинуясь какому-то непонятному импульсу. — Поддерживает ли Он тебя в трудную минуту?

— Я молюсь. Прошу помочь мне справиться с тем, что произошло. Но я не прошу у Господа освободить меня от горя, я должна сама справиться с ним. Хотя я до сих пор не могу понять, как мог допустить Всевышний, чтобы такой хороший человек, как Роджер, погиб столь страшной и нелепой смертью. Именно это я подразумеваю, говоря, что это еще хуже — то, что Роджер оказался случайной жертвой.

— Кто-то мог бы ответить на твой вопрос так: убийца — злой человек, который отвернулся от Бога и добра. А Бог предоставляет каждому из нас право на выбор.

Дороти покачала головой.

— У меня не лежит душа к подобной схоластике.

Некоторое время мы шли молча, затем она сказала:

— Ты очень смелый человек, Мэтью, если продолжаешь заниматься этим делом. Любой другой давно сбежал бы от него на край света, а ты — нет. Оно словно засосало тебя.

— Оно засосало и Барака, и Гая.

— Ты и вправду не можешь отказаться от него?

— Нет, уже не могу.

Мы дошли до вершины холма и стояли, озирая поля Линкольнс-Инн, переходящие в более отдаленные поля Лонг-Акра. По небу наперегонки бежали облака различных оттенков серого, обещая новый дождь.

— Ты помнишь нашу первую встречу? — внезапно спросила Дороти. — Тот случай с бумагами мастера Торнли?

Я улыбнулся.

— Помню, словно это было вчера.

Торнли был студентом, который двадцать лет назад учился с Роджером и со мной. В корпорации мы делили на троих клетушку, которую называли кабинетом. Мы с Роджером как раз работали, когда появилась Дороти, дочь моего начальника. Ей было велено передать мне, что назавтра назначены слушания и ее отец нуждается в моей помощи. Едва она успела все это рассказать, как в нашу каморку ворвался Торнли.

— Он был таким забавным толстым парнем, — смеясь, вспоминала Дороти. — На его круглом лице всегда играл румянец, но в тот момент он был бледен как смерть.

Я помнил, что он тогда по уши увяз в написании контрольной работы по земельному законодательству, которую должен был сдать на следующий день.

— Ну и историю он нам тогда рассказал! — подхватил я. — Дескать, он не сможет представить документ, потому что его съела собака! Глупое оправдание, но оно соответствовало истине. Ты хоть раз видела эту его собаку?

— Нет, она ведь жила у него дома.

— Здоровенная ищейка, которую он привез из деревни. Торнли держал ее в комнате, которую снимал на аллее Монашенок. Он даже продемонстрировал нам изжеванные обрывки документа, которые ему удалось спасти из пасти собаки. Некоторые из них все еще были в собачьей слюне.

— И мы помогли ему. Ты разложил обрывки по порядку, а мы с Роджером и Торнли переписывали то, что можно было прочитать. Но на некоторых чернила расплылись, и Торнли пришлось изрядно напрячь мозги, чтобы вспомнить, что там было написано.

— Некоторые пробелы восполнил для него Роджер.

— А на следующий день Торнли сдал эту работу, и она была отмечена за точность и аккуратность выполнения.

— Что стало с Торнли? Я не видел его с тех пор, как мы выпустились. — Я посмотрел на Дороти. — Ведь ты тогда и с Роджером встретилась впервые?

— Да, но пришла я в тот день именно к тебе.

— Ко мне?

Она едва заметно улыбнулась.

— Неужели ты думаешь, что у моего отца не было слуги, который мог бы передать тебе сообщение? Я предложила свои услуги, чтобы увидеться с тобой.

— Об этом я и не подумал. Но помню, как смотрел со стороны на ваш роман с Роджером и ужасно ревновал.

— Мне показалось, что я тебя ничуточки не интересую, и поэтому, когда я встретила Роджера…

— Значит, ты пришла, чтобы увидеть меня, — следом за ней тихо повторил я, ощутив тянущую боль в груди.

Я смотрел на плоскую равнину, переливавшуюся зеленым и коричневым цветами.

— Как мало мы друг друга знаем, — задумчиво произнес я. — И как легко совершаем ошибки.

— Да, — печально согласилась она.

— В последнее время… мне кажется, что даже Гая я знаю не так хорошо, как полагал раньше.

Я замялся, мучимый сомнениями, но затем посмотрел прямо на нее и сказал:

— Я не хотел бы, чтобы ты уезжала в Бристоль, Дороти. Мне будет тебя не хватать. Но решать тебе.

Она опустила глаза.

— Я ощущаю себя обузой для своих друзей.

— Для меня ты никогда не будешь обузой.

Дороти смотрела в поля. Возникла неловкая пауза.

— Нужно возвращаться, — сказала она, повернулась и пошла обратно.

Ее юбки волочились по мокрой траве.

Я боялся, что обидел ее, и вдруг понял: если она останется, по прошествии приличествующего трауру времени я буду просить ее руки. Возможно, со временем прежние чувства, которые она когда-то испытывала ко мне, вернутся. Возможно, они уже возвращаются, иначе зачем ей было бы вспоминать эту старую историю? И внезапно у меня возникло чувство, что Роджер одобрил бы это.

То, что я наконец признался самому себе в своих чувствах к Дороти, которые, по всей вероятности, никуда и не уходили, а дремали в моей душе все эти годы, и мысль, что в будущем у меня, возможно, есть надежда, вселили в меня радость. Посреди ужаса и опасностей, окружавших со всех сторон, это было светлым спасательным кругом, за который хотелось уцепиться.

А потом, идя по двору от двери Дороти к моей конторе, я снова увидел Билкнэпа. Он шел по Гейт-хаус-корт, но вдруг остановился и скрючился. Я заметил, что передвигается он с помощью палки. Его голова была опущена, и я мог бы уклониться от встречи, но не стал этого делать. Я вспомнил, как встретился в лавке Гая с его врачом — толстяком, уверенно рассуждавшим о клизмах и очищении желудка.

При моем приближении Билкнэп поднял голову. Его и без того худое лицо теперь напоминало череп, туго обтянутый кожей. Во взгляде вспыхнула злоба. А между тем в прошлые времена, когда Билкнэп был здоров, он никогда не смотрел другому человеку в глаза.

— Очень прискорбно видеть вас с палкой, — сказал я.

— Оставьте меня! Прочь с дороги! — прохрипел он и крепче сжал палку, словно собирался ударить меня. — Вы еще пожалеете, что так обошлись со мной!

— Тогда? В суде прошений? Я не мог поступить иначе. Но хотите — верьте, хотите — нет, мне не доставляет радости видеть вас больным.

Я помолчал, борясь с искушением повернуться и уйти, но продолжил:

— Несколько дней назад я познакомился с вашим врачом, доктором Арчером.

Его глаза подозрительно сузились.

— При чем тут доктор Арчер?

— Он находился в лавке моего друга, доктора Малтона, когда я зашел туда, и упомянул о том, что вы являетесь его пациентом. Он показался мне большой старой клизмой.

— Таков он и есть. Он замучил меня слабительным и кровопусканиями, утверждая, что мое тело разбалансировано и вырабатывает не те жидкости, поэтому их необходимо выводить таким способом.

Билкнэп прижал руку к животу и сморщился.

— Он дал мне какие-то новые слабительные пилюли. Они действуют так быстро, что я не успеваю и шагу ступить, как меня скручивает.

— Некоторые лекари бывают буквально зациклены на промывании желудка. У вас никогда не возникало мысли о том, чтобы показаться другому врачу?

— Доктор Арчер лечил еще моего отца. Что даст посещение другого лекаря, кроме путаницы и… новых расходов?

Он враждебно смотрел на меня, а я не мог понять, почему Билкнэп, не веривший никогда и никому, доверяет врачу, который явным образом не лечит, а калечит его? Однако на одном витке своей жизни человек может быть хитрым, как змея, а на другом — наивным, как ребенок. Я набрал в грудь воздуху и сказал: