Кто же это сказал? Он помнил, что однажды…
Ах да, сестра Тоббе, как там ее… Ингела? Тоббе рассказывал, что она вроде как дает за деньги. Получает пятьсот за раз. Тогда-то Тоббе и добавил: «Нехилые бабки за то, чтобы разок полежать с закрытыми глазами».
Томми сжал кулак, скомкав банкноты. Она заплатила ему за его кровь. И выпила ее. Болезнь, говорит. Только что это за болезнь, интересно знать? Никогда о таком не слышал. И вообще, болеешь – иди в больницу, а не в подвал с пятью штуками.
Вжик!
Не может быть!
Томми выпрямился на диване, скинув одеяло.
Такого не бывает. Не, что за бред. Вампиры. Эта девчонка в желтом платье небось решила, что она… Постой-ка. А как же тот, маньяк, за которым все гоняются?
Томми уронил лицо в ладони, возле уха зашуршали бумажки. Что-то тут не складывалось. Как бы то ни было, от одних мыслей об этой девчонке его подирал мороз по коже.
Он уже начал подумывать, не подняться ли ему домой, невзирая на поздний час, – и будь что будет, как вдруг услышал: в подъезде хлопнула дверь. Сердце его затрепетало, как испуганная птица, и он огляделся по сторонам в поисках какого-нибудь орудия.
Что угодно!
На глаза попалась лишь швабра. Рот Томми растянулся в мимолетной улыбке.
Швабра – отличное средство против вампиров!
Тут в голову ему пришла одна мысль, и он вышел из склада, запихивая деньги в карман. В один миг преодолел коридор и проскользнул в бомбоубежище. И тут же дверь в подвал открылась. Запереться он не посмел, опасаясь лишнего шума.
Томми сел на корточки в темноте, стараясь дышать как можно бесшумнее.
На полу поблескивало лезвие. Один край его был коричневатым, словно покрытым ржавчиной. Эли оторвал кусок обложки автомобильного журнала, завернул лезвие в бумажку и сунул в карман.
Томми не было, – значит, жив. Ушел без посторонней помощи, отправился домой спать и, даже если он о чем-то догадывается, все равно не знает, где Эли живет.
Все нормально. Все хорошо.
У стены стояла деревянная швабра с длинной ручкой.
Эли взял ее, переломил о колено почти у самого основания. Сломанный конец вышел неровным, заостренным. Острый кол с руку длиной. Эли приставил острие к своей груди, меж двух ребер. В то самое место, куда ткнула та женщина.
Он сделал глубокий вдох, сжал палку, играясь с мыслью:
Ну давай же! Давай!
Выдохнул, чуть разжал руки. Снова обхватил. Приставил к груди.
Минуты две он стоял, держа острие в сантиметре от сердца, крепко сжимая в руке палку, когда ручка двери лязгнула, нажатая до упора, и дверь медленно отворилась.
Эли опустил палку, прислушался. Медленные, неверные шаги в коридоре – будто ребенок. Очень большой ребенок, только что научившийся ходить.
Услышав шаги, Томми подумал: кто это?
Не Стаффан, не Лассе, не Роббан. То ли больной, то ли несет что-то тяжелое… Дед Мороз! Рука взметнулась ко рту, чтобы заглушить смешок, вырвавшийся, когда он представил себе эдакого диснеевского Санта-Клауса, —
Хо-хо-хо! Скажи «мамочка»! —
ковыляющего по подвальному коридору со здоровенным мешком за плечами.
Губы под ладонью дрожали, и он крепче сжал зубы, чтобы они не стучали. Все еще сидя на корточках, он потихоньку стал отползать от двери. Почувствовав спиной угол, увидел, как свет в дверной щели померк.
Дед Мороз неподвижно стоял у двери в бомбоубежище, заслоняя собой свет. Томми зажал рот обеими руками, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, в ожидании, что дверь вот-вот откроется.
Некуда бежать.
Сквозь щель дверного косяка рваными линиями вырисовывался силуэт Хокана. Эли протянул палку насколько хватило руки, ткнул ею в дверь. Дверь открылась сантиметров на десять, дальше мешало стоявшее за ней тело.
Рука ухватилась за край двери, рванув так, что та ударилась об стену, сорвавшись с петель. Отлетела, болтаясь на одной петле, ударив по плечу фигуру, заполнившую теперь весь дверной проем.
Что тебе от меня надо?
На больничной рубахе, достававшей до колен, еще можно было различить светло-голубые участки. Остальное напоминало перепачканную карту из земли, глины и каких-то пятен, в которых чутье Эли распознало животную и человеческую кровь. Рубаха была порвана в нескольких местах, в прорехах зияла белая кожа, покрытая царапинами, которым не суждено было зажить.
Лицо его по-прежнему было бесформенным месивом из голого мяса, в которое будто шутки ради впечатали красный глаз – как спелую черешню, коронующую гнилое пирожное. И только рот теперь был открыт.
Черная дыра в нижней половине лица – никаких тебе губ, прикрывающих обнаженный ряд зубов, белеющий неровным венцом, отчего темнота вокруг становилась еще чернее. Дыра открылась и снова сжалась, словно что-то пережевывая, и из нее вырвалось:
– Э-э-э-и-и-и…
Непонятно, то ли это было «эй!», то ли «Эли!», потому что как «й», так и «л» требовали участия губ или языка. Эли выставил перед собой острие палки, нацелившись Хокану в сердце и ответил:
– Привет.
Что тебе надо?
Живой мертвец. Эли ничего о них не знал. Он понятия не имел, властны ли над этим существом те же законы, что и над ним самим. Может, в его случае недостаточно было уничтожить сердце. Но то, что Хокан неподвижно застыл в дверях, свидетельствовало об одном: ему тоже нужно было приглашение.
Зрачок Хокана метался вверх-вниз по телу Эли, казавшемуся таким беззащитным под тонкой желтой тканью сарафана. Эли хотелось, чтобы их тела разделяло что-то существеннее ткани, какая-нибудь осязаемая преграда. Он осторожно приблизил острие к груди Хокана.
Интересно, он что-нибудь чувствует? Он способен испытывать страх?
Эли и сам вдруг испытал почти забытое чувство: страх боли. Раны его заживали сами собой, но от Хокана исходила угроза такой силы, что…
– Что ты хочешь?
Пустой, гортанный звук – из легких монстра вырвался воздух, а из двух дыр на месте носа выкатилась желтоватая тягучая капля. Вздох. Затем дребезжащий шепот: «У-у-ю-ю» – и одна рука дернулась, словно в спазме…
Как младенец…
…ухватилась за нижний край рубахи и задрала ее.
Эли уставился на твердый отросток, оплетенный сетью голубоватых вен, и…
Как же это… значит, у него все это время стоял?..
–У-у-ю-ю…
Рука Хокана рывками заходила туда-сюда, оттягивая крайнюю плоть, – головка пениса то появлялась, то исчезала, то появлялась, то исчезала, как игрушечный человечек на пружинке, а из груди монстра вырывались стоны не то удовольствия, не то страдания.
– У-у-ю-ю…
Эли засмеялся от облегчения.
И все это – чтобы подрочить.
Так и будет теперь, наверное, стоять, не в силах сдвинуться с места, до тех пор пока…
Интересно, он вообще может кончить? Он же так будет стоять целую вечность.
Эли вспомнилась неприличная заводная кукла-монах – поворачиваешь ключик, и полы рясы расходятся в стороны, а сам он дрочит, пока не кончится завод.
Чик-трак, чик-трак…
Эли снова рассмеялся. Он так увлекся этой картинкой, что не заметил, как Хокан сделал шаг и вошел без всякого приглашения. Эли очнулся лишь в ту минуту, когда кулак, еще минуту назад сжатый в предвкушении недоступного наслаждения, занесся над его головой.
Рука резко опустилась, и кулак заехал ему по уху с такой силой, что свалил бы и лошадь. Удар пришелся сбоку, и ушная раковина загнулась внутрь, да так, что ухо наполовину оторвалось от головы, с глухим стуком ударившейся о пол.
Поняв, что стоящий в коридоре человек не собирается входить в бомбоубежище, Томми отнял руки ото рта. Он сидел, забившись в угол, и прислушивался, пытаясь понять, что происходит.
Голос девочки.
Что тебе надо?
Затем смех. Потом чей-то голос, не похожий на человеческий. Затем глухие удары, звук падающих тел.
