открыл ворота братьям-князьям, и Данила, который все уговаривал брата помириться, главным образом потому, что хотел поглядеть Новгород, наконец-то добился своей давней мечты, увидел великий город.
Андрей Городецкий к заключению мира прискакал тоже, хоть теперь и не был нужен Дмитрию. Андрею не терпелось поглядеть на тех, с кем он до сих пор только втайне пересылался. Он сразу оценил Новгород и как-то тут больше понял брата, цепляющегося за эту северную землю.
Данил просто был счастлив. Соборы были – те самые! Терема – точь-в-точь, как по сказанному, и иконы новгородского письма, и звон колокольный, и торг, и люди… Пока Дмитрий улаживал свои права, получал неполученные дани, собирал ордынский выход и черный бор, пока Андрей, таясь от Дмитрия, на пирах и в беседах знакомился с боярами, вел разговоры из недомолвок и обещал, обещал, обещал, Данил, утонув в изобилии торга, бегал по мастерским, искал иконного мастера, кто бы согласился к нему, на Москву, мастера не нашел, но заказал переписать новгородскую летопись для себя, для Москвы, покупал сосуды и иконы в свой монастырь, Данилов, покупал красное сукно молодой жене, шелк и северный жемчуг, шкатулку рыбьего зуба и приглашал весною купцов к себе, на Москву, обещая выгодный хлеб, и шкуры, и лен.
…Они сидели за трапезой в тесном тереме на Городке. Впервые наконец без бояр, одни, три брата. Дмитрий с Андреем уже встретились, когда вошел запоздавший Данил и сел прямь старших братьев. Все рослые, крепкие, красивые. Дмитрий – выпрямившись, сведя гнутые, как татарский лук, брови. Он принимал и чествовал сегодня как хозяин, как победитель, как старший брат и великий князь. Андрей – быстро взглядывая на брата, слегка раздувая ноздри, он разрешал брату быть господином сегодня, сейчас… И сияющий, как жених на свадьбе, еще худоватый, горбоносый Данила. Слуги вносили фряжское вино и мед, закуски и тотчас скрывались.
– Зимой Новгород не тот… А вот когда корабли, весной! – сказал Дмитрий, и осуровевшее лицо его осветилось скупой, как северное солнце, улыбкой.
Андрей вспыхнул, подумал: «Уколоть меня хочет?!»
– А у меня сын народился! – сказал Данила, улыбаясь во весь рот. Андрей кинул холодный резкий взгляд, щека дернулась, и вздрогнул завиток бороды. Дмитрий усмехнулся покровительственно.
– Мы решили назвать Юрием, ежель сын, – смущаясь, сказал Данила. – Счас мне передали. Гонец прискакал с Москвы!
Дмитрий разлил вино:
– За новорожденного! Пусть растет умней нас али хоть удачливее!
Андрей промолчал, опустив глаза.
Выпили.
Глава 52
Летом разразилась наконец давно ожиданная ссора в Ростове Великом. Дмитрий Борисович опалился на младшего брата Константина. Что там произошло – неясно, но, видимо, старший ростовский князь решил стать самовластцем в своей земле. Копилось постепенно, а тут Константин не выдержал и уехал во Владимир, к великому князю Дмитрию.
Дмитрий Борисович стал собирать рать и укреплять город. В Ростове началась великая замятня. Епископ Игнатий, не сумев помирить братьев, кинулся вслед за Константином во Владимир, молил Дмитрия Александровича вмешаться. Дмитрий поехал в Ростов с боярами. Долго судили и рядили, улаживая споры и которы ростовских князей, кои в конце концов не без труда удалось «свести в любовь».
Дмитрий возвращался довольный. Тяжелый, начавшийся грозным небесным знамением год, кажется, минет без вреда. Уладилось с Новгородом. Удалось уладить дела ростовские. Все было тяжело, все долило, почасту не хватало сил, денег, ратей… Или так казалось со стороны, что отцу все дается легко и просто?
Он лишь порою хмурился, вспоминая упрек в единодержавии, брошенный ему ростовским князем. Веско ответить ему Дмитрий так и не сумел и теперь досадовал на себя. Ответить было бы нужно. Очень нужно! Но как?
Снова созревали хлеба, лето перевалило на вторую половину. В листве, тяжелой и пышной, уже не было весенней яркости, и хоть нигде не проглядывало еще ни одного желтого листа, но уже их предвестье чуялось в дремлющих кронах дерев, в жаркой истоме полей, вянущих травах и пыльном, словно выцветающем, небе.
Во Владимире он узнал от великого баскака, что Андрей получил у нового хана, Туданменгу, ярлык на все великое княжение и уже отбыл в Орду за помочью. Татарин глядел на князя глумливо. Дмитрий смолчал. Сдержался. Пройдя к себе, потребовал городового боярина. Боярин отсутствовал. Слуги, как тараканы, попрятались по углам.
Мир рухнул.
Дмитрий сжал кулаки: «Эх, Андрей!» К сердцу подступила боль. Быть может, я виноват? Вспомнил, как сидели в Новгороде… Лицо Андрея… Горячий гнев вытеснил растерянность и страх. Нет, он еще поборется! Власти просто так не отдаст! Собрать всех! Вооружить город! (Но кого? И как собрать?! Где бояре?! Владимирцы разбегаются, как мыши… И нет митрополита!)
Владимирцы, и верно, разбежались все. Охрана осталась только своя, переяславская. Его встретил Окинф, сын Гаврилы Олексича.
– Ты не убежал? – спросил, не сдержавшись, Дмитрий.
– Нам, переяславцам, куды бежать? – ответил Окинф, не обижаясь. – Обороним, коли заможем…
Ратники, брякая оружием, собирались к своему князю. Иные были в крови, наспех перевязаны.
– Татары хотели забрать казну, да наши не дали. Тута маленько сшибка вышла! – объяснил Окинф. Прибавил, помолчав: – Баскак отряд послал в Переяславль, упредить бы!
– Когда? Что ж не сказали! (Собрать всех, кого можно. Скакать. Догнать. Укреплять Переяславль.) – Он уже понял, что тут, во Владимире, не удержаться.
– Как батюшка?
– Батюшка здрав. Переяславль стережет, да вот от татар худа не стало б…
Дмитрий обозрел напряженные, повернутые к нему лица и приказал негромко, но твердо:
– Скакать в ночь!
Светлое солнце, не покраснев, опустилось за рожь, оставив на краю неба золотистую, быстро тускнеющую пелену. Федор поднял голову. Выше облачной дымки лежала спокойная светлая голубизна. Размазанные по окоему сиреневые полосы облаков темнели. Это небо! И эта тихая, еще ничего не знающая о своей участи, с налитыми хлебами, готовая родить, земля. Литое колесо солнца, на которое было не больно смотреть глазам… Тишина, проломанная коваными копытами. Бешеный скок коней.
Мчались, пересаживаясь с коня на конь. У кого-то захрапела и пала лошадь. Ратник отстал, снимая седло. Ждать не стали. Привал сделали перед утром. Вываживали коней, не пуская сразу к воде. Ноги плохо слушались после седла. Хотелось все бросить и повалиться наземь.
Серая мга съедала звезды.
– И ласточка низом! – сказал чей-то голос из темноты. – К дождю!
Другой поддержал:
– Как польет, тут те, и по мокрому-то, вборзе не поскачешь!
Федя, шатаясь, подымался от ручья. Князь с боярином Окинфом стояли на бровке, оба слегка расставив ноги, рисуясь крепкими черными тенями на рассветном небе, и он невольно подивился выдержке воевод.
– Татары беспременно возьмут на
