class="p1">– С парнем?
– С Тоби Йоргенсоном. Он в спальне…
– О, извини тогда.
– Ты меня тоже извини, Джек. Я тебя любила… может, до сих пор люблю.
– Ох, блядь, как вы, бабы, любите этим словом разбрасываться…
– Прости меня, Джек.
– Нормально. – Он повесил трубку. Затем зашел в чулан за пальто. Надел его, закончил пиво, на лифте спустился к машине. Проехал прямо по Нормандии на 65 милях в час до винной лавки на Бульваре Голливуд. Вылез из машины, вошел. Взял шестерик Мичелоба, упаковку Алки-Зельцер. Затем у продавца за кассой попросил квинту Джека Дэниэлса. Пока продавец выбивал чек, к ним подвалил пьянчуга с двумя упаковками Курза.
– Эй, мужик! – сказал он Джеку. – Ты не Джек Бэкенвельд, боксер?
– Он самый, – ответил Джек.
– Мужик, я видел ваш бой сегодня, Джек, ну ты силен. Ты в самом деле великий!
– Спасибо, старик, – сказал он пьянчуге, взял свой пакет с покупками и пошел к машине. Сел, открутил крышечку с Дэниэлса и приложился как следует. Потом сдал назад, поехал на запад по Голливуду, на Нормандии свернул налево и заметил хорошо сложенную девчонку-подростка. Та, покачиваясь, шла по улице. Он остановил машину, приподнял квинту из пакета и показал ей.
– Подвезти?
Сам удивился, когда она залезла внутрь.
– Я помогу вам это выпить, мистер, но никаких побочных льгот.
– Какое там, – ответил Джек.
Он поехал по Нормандии со скоростью 35 миль в час, уважающий себя гражданин и третий лучший полусредний вес в мире. На какой-то миг ему захотелось сказать ей, с кем она едет в машине, но он передумал, протянул руку и сжал ей коленку.
– У вас сигаретки не найдется, мистер? – спросила она.
Он вытряхнул одну свободной рукой, вдавил прикуриватель. Тот выскочил, и он поджег ей.
Путь в рай закрыт
Я сидел в баре на Западной авеню. Времени – около полуночи, а я – в своем обычном попутанном состоянии. То есть, знаете, когда ни черта не выходит: бабы, работы, нет работ, погода, собаки. Наконец, просто сидишь, как оглоушенный, и ждешь, будто смерти на автобусной остановке.
Так вот, сижу я так, и тут заходит эта с длинными каштановыми волосами, хорошим телом и грустными карими глазами. Я на нее не отреагировал. Я ее проигнорировал, хотя она и села на табуретку рядом с моей, когда вокруг была дюжина свободных.
Фактически, мы в баре были одни, не считая бармена. Она заказала сухое вино.
Потом спросила, что пью я.
– Скотч с водой.
– Дайте ему скотча с водой, – велела она бармену.
Так, это уже необычно.
Она открыла сумочку, вытащила маленькую проволочную клетку, вынула из нее крошечных человечков и поставила на стойку бара. Все они были ростом дюйма в три, живые и одеты, как надо. Их было четверо, двое мужчин и две женщины.
– Сейчас такое делают, – сказала она, – они очень дорогие. Когда я их покупала они шли по 2,000 долларов штука. А сейчас стоят по 2,400. Я не знаю производственного процесса, но, наверное, это противозаконно.
Маленькие человечки ходили по стойке. Неожиданно один малютка влепил пощечину крошке-женщине.
– Сука, – сказал он, – с меня довольно!
– Нет, Джордж, как ты можешь? – закричала та. – Я люблю тебя! Я себя убью! Ты должен быть моим!
– Мне плевать, – ответил маленький парень, вытащил крохотную сигаретку и закурил. – У меня есть право на жизнь.
– Если ты ее не хочешь, – сказал другой маленький парень, – то я ее возьму. Я ее люблю.
– Но я тебя не хочу, Марти. Я люблю Джорджа.
– Он же мерзавец, Анна, настоящий мерзавец!
– Я знаю, но я все равно его люблю.
Тут маленький мерзавец подошел и поцеловал другую маленькую женшину.
– У меня тут треугольник закрутился, – сказала дама, купившая мне выпить. – Это Марти, Джордж, Анна и Рути. Джордж катится вниз, совсем опустился. Марти – вроде квадратный такой.
– А не грустно на все это смотреть? Э-э, как вас зовут?
– Даун. Ужасное имя. Но так матери иногда со своими детьми поступают.
– Я Хэнк. Но разве не грустно…
– Нет, смотреть на это не грустно. Мне с собственными любовниками не очень-то везло, ужасно не везло, на самом деле…
– Нам всем ужасно не везет.
– Наверняка. Как бы то ни было, я купила этих маленьких человечков и теперь наблюдаю за ними, это как по-настоящему, только без проблем всех этих. Но я ужасно распаляюсь, когда они начинают любовью заниматься. Тогда бывает трудно.
– А они сексуальные?
– Очень, очень сексуальные. Господи, как они меня разжигают!
– А почему вы их не заставите это сделать? Я имею в виду, прямо сейчас. Вместе и посмотрим.
– О, их нельзя заставить. Они сами должны.
– А они часто этим занимаются?
– Они довольно хороши. Четыре или пять раз в неделю.
Те гуляли по стойке.
– Послушай, – сказал Марти, – дай мне шанс. Ты только дай мне шанс, Анна.
– Нет, – ответила Анна, – моя любовь принадлежит Джорджу. И по-другому быть не может.
Джордж целовал тем временем Рути, обминая ей груди. Рути распалялась.
– Рути распаляется, – сообщил я Даун.
– Точно. В самом деле.
Я тоже распалялся. Я облапал Даун и поцеловал ее.
– Послушайте, – сказала она, – я не люблю, когда они занимаются любовью на людях. Я заберу их домой и там заставлю.
– Но тогда я не смогу посмотреть.
– Что ж, придется вам пойти со мной.
– Ладно, – ответил я, – пошли.
Я допил, и мы вышли вместе. Она несла маленьких людей в проволочной клетке. Мы сели к ней в машину и поставили людей на переднее сиденье между собой. Я посмотрел на Даун. Она в самом деле была молода и прекрасна. Нутро у нее, кажется, тоже хорошее. Как могла она облажаться с мужиками? Во всех этих вещах промахнуться так несложно. Четыре человечка стоили ей восемь штук. Только лишь для того, чтобы избежать отношений и не избегать отношений.
Дом ее стоял поблизости от гор, приятное местечко. Мы вышли из машины и подошли к двери. Я держал человечков в клетке, пока Даун открывала дверь.
– На прошлой неделе я слушала Рэнди Ньюмана в “Трубадуре”. Правда, он великолепен?
– Правда.
Мы зашли в гостиную, и Даун извлекла человечков и поставила их на кофейный столик. Затем зашла на кухню, открыла холодильник и вытащила бутылку вина.
Внесла два стакана.
– Простите меня, – сказала она, – но вы, кажется, слегка ненормальный. Чем вы занимаетесь?
