Ну, хоть картинки полистайте… Картиночки!!! Ну?!!
Под пристальным взглядом Патрика Доктор перелистнул несколько страниц. Мелькнули иллюстрации. Тихо зазвучала музыка. Доктор перевел взгляд на картину, висевшую на стене, потом снова на иллюстрации книги…
Доктор (тихо). Шляпу! Патрик. Что? Доктор (громко). Шляпу!!
Патрик. Какую, сэр?..
Доктор. Большую!! И камзол… Дорожный камзол…
Патрик. Сейчас… Сейчас… (Заметался, распахнул шкаф, достал зеленый дорожный камзол, шляпу.)
Доктор выхватил их у него из рук, поспешно стал переодеваться.
Доктор (шепотом). Я – Гулливер!
Патрик (шепотом). Кто?
Доктор (кричит). Я – ГУЛЛИВЕР! Из Ноттингемшира!.. Тут же написано: «Мой отец имел небольшое поместье в Ноттингемшире»… Доктор из Ноттингемшира, Ламуэль Гулливер… Как я сразу не понял? (Подбежал к зеркалу.) Я – Гулливер!.. (Затанцевал, бросился к клавесину, застучал по клавишам.) <…>
Патрик. Ну, слава богу! Наконец-то… (Торжественно пошел к выходу.)
Мисс Джонсон! У нас – радость! Доктор тронулся!.. (Скрылся за дверью.)
Доктор продолжал барабанить по клавишам. Звуки стали вырастать в мелодию, слова – в песню. Ее подхватили горожане, облепившие окна… Песня закончилась громким, ликующим аккордом. В безумном порыве Доктор вскочил на подоконник и прыгнул в сад. Раздались аплодисменты, грохот падающего тела, и наступила темнота…
9. Молчание доктора Симпсона
Темнота постепенно начала исчезать, давая очертания предметам. Звуки тоже постепенно стали возвращаться… Доктор открыл глаза и обнаружил, что лежит на диване в кабинете Свифта. Над ним склонились Эстэр и Патрик.
[К дому Свифта приближается летающий остров лапутян, а вскоре появляются сами обитатели острова – люди из будущего, желающие посетить дом сатирика-классика. Незваных гостей встречает хранящий молчание Доктор.]
Лапутянин. […] Вы – забытый писатель, сэр!! Хрестоматийный классик, которого никто не читает!! Спроси у читателей, что такое гуингнмы, Глабдобдриб… Бробдингнег? Половина не слышала, половина не слышала и не выговорит…
У вас не сложилась судьба, сэр!! А заодно и у меня, потому что я писал о вас!! И все потому, что вы не сумели прожить жизнь… достойно!
Доктор молча взял пистолет, навел на Лапутянина. Тот вздрогнул, но взял себя в руки, усмехнулся.
А вот это – совсем пошло! Пистолеты, шпаги оставим Вальтеру Скотту! Это скорей в его стилистике… У Свифта все проще… Не волнуйтесь, его никто не убивал. Это я вам говорю как специалист. Он умер обычно и невыразительно – от обыкновенного сердечного приступа… девятнадцатого октября тысяча семьсот сорок пятого года. Это написано во всех энциклопедиях… Ну что?! Будете стрелять или поверите на слово?!
Доктор опускает пистолет.
Благодарю!.. А теперь я, пожалуй, пройду к гостям! <…> (Уходит.)
Доктор открыл книгу, начал листать. В кабинет вбежали Патрик и Эстэр.
Патрик (с досадой). Надо было спустить курок, доктор!.. Если это был человек ОТТУДА, пуля бы ему не повредила, а если человек губернатора – тем более!! <…>
Эстэр (открыла книгу, начала медленно читать вслух).
19 ОКТЯБРЯ 1745 ГОДА НЕ СТАЛО ДЖОНАТАНА СВИФТА. НАКАНУНЕ ВЕЧЕРОМ ОН ИСПЫТЫВАЛ СТРАННОЕ БЕСПОКОЙСТВО, ТОЧНО ПРЕДЧУВСТВОВАЛ СВОЙ ПОСЛЕДНИЙ МИГ. ПО ВОСПОМИНАНИЯМ БЛИЗКИХ ДЕКАНА, ОН ДАЖЕ НЕОЖИДАННО ЗАГОВОРИЛ ПОСЛЕ ДОЛГИХ ЛЕТ МОЛЧАНИЯ. ПЕРВОЕ СЛОВО, ПРОИЗНЕСЕННОЕ СВИФТОМ, БЫЛО СЛОВО «КОГДА?».
Распахнулась дверь. На пороге стоял Свифт. Эстэр испуганно захлопнула книгу.
10. Последняя смерть Джонатана Свифта…
Свифт. Когда?
Эстэр. Непонимаю, о чем вы спрашиваете, декан?
Свифт. Уверен, эти люди сообщили вам точную дату… […] (Читает.) «Девятнадцатого октября плачем, стонами и рыданьями наполнился дом Джонатана Свифта…» Кто это пишет? «Губернатор Уолп»? Наглый враль! Все будет не так!! Я столько раз это репетировал, чтоб избежать банальностей… И два часа – не так мало. Мы успеем подготовиться… Патрик! Мисс Джонсон! Соберите всех актеров… Всех, всех… Вы меня понимаете?
Эстэр. Разумеется, декан. […]
Звук колокола стал нарастать, Свифт пошел к дверям, за ним молча двинулись женщины, актеры, горожане. Доктор провожал их взглядом.
Патрик (тронул Доктора за рукав). Прошу наверх… Там лучше видно… Как в ложе.
Доктор. Нет. Я все увижу отсюда… (Подошел к столику, обмакнул перо.)
Патрик (прислушиваясь к шуму толпы). Сегодня похороны пройдут великолепно! Уж я чувствую!.. Декан все продумал…
За окнами шум.
Это он пошатнулся!..
Аплодисменты.
Принимают хорошо, но смеются мало… Люди разучились понимать условное искусство!
Рев толпы.
… А это – упал!! (Заглядывает в окно.) Понесли на руках! А он – не шелохнется… (Повернул заплаканное лицо к Доктору.) Дальше сами сочиняйте, сэр… И у лакеев есть нервы!
Доктор (записывает).
На крик толпы я выбежал на площадь
И там увидел Джонатана Свифта Лежал он неподвижно на земле…
Коснулся я его руки холодной,
Припав к груди, услышал тишину,
И лишь собрался объявить о смерти, Как вдруг заметил, что он краем глаза Мне весело и дерзко подмигнул… И понял я, что предо мной актер, Достигший в лицедействе совершенства, Который, если требует искусство, И сердце, и дыханье остановит, А жив он или нет – не нам судить… Все это объяснил я горожанам, Актеры унесли труп за кулисы, И зрители спокойно разошлись…
Звук колокола усиливается.
1980
Л.Г. Зорин (р. 1924)
Писатель родился 3 февраля 1924 года в Баку, в 1946 году окончил Азербайджанский университет им. С.М. Кирова, а через год – заочное отделение Литературного института им. А.М. Горького. В 1948 году Зорин поселился в Москве, где блестяще началась его карьера драматурга: уже его первая пьеса «Молодость» была поставлена в 1949 году на сцене одного из старейших в России театров – Малого театра.
Переломным событием в биографии драматурга стала история постановки пьесы «Гости» (1954), которая вызвала резкое осуждение в печати, где Зорина именовали не иначе как «подголоском американского империализма», а репетиции спектакля, начавшиеся в Театре им. М.Н. Ермоловой, были приостановлены. Главная причина запрета состояла в том, что в пьесе резкой критике были подвергнуты верхние эшелоны власти, советская номенклатура, давно ставшие подлинными хозяевами жизни.
Народ же, как справедливо считал драматург, десятилетиями настойчиво отчуждался и от материальных, и от духовных ценностей и давно уже чувствовал себя гостем в собственной стране.
В результате непростой оказалась судьба многих пьес Зорина 1950-1960-х годов, где поднимались проблемы борьбы высоких моральных начал с «мещанством» и «вещизмом» в сознании «части» советских людей («Светлый май», 1957), беспринципности в научной среде («Добряки», 1958), противостояния честности и карьеризма («Друзья и годы», 1961). Среди многочисленных последующих пьес Зорина – «По московскому времени» (1961), «Римская комедия» (1964) и др.
Этапным произведением стала для Зорина пьеса «Варшавская мелодия» (1967), которая до сих пор не сходит со сцен отечественных театров. Основная ее тема – судьба двух «маленьких» людей в потоке «большой» истории, их тесная и часто роковая сопричастность времени. Камерная, лирическая история несложившейся любви Гелены и Виктора включалась автором в трагические измерения исторической необходимости, не теряя при этом поэтичности и естественности звучания. Трагедия героев пьесы не только во внешних запретах и ограничениях, но и в том, что люди, казалось бы, самой судьбой предназначенные друг другу, часто сами воздвигают границы на пути собственного чувства. Пьеса «Варшавская мелодия» была сильна, прежде всего, своим лиризмом, тонким рисунком душевных движений героев, пристальным вниманием к психологическим противоречиям и полутонам – тем, что давало простор творческому воображению и таланту исполнителей.
Историко-документальные драмы «Декабристы» (1967), «Медная бабушка» (1970) и историческая фантазия «Царская охота» (1974) объединены общей темой столкновения прекраснодушного, возвышенного общественного идеализма и трезвого, циничного политического расчета. В «Декабристах» драматург пытается разобраться в истоках непостижимо доверчивого и открытого поведения участников восстания на следствии. Зорин мастерски строит сцену допроса царем участников восстания, и читатель понимает, что сам автор не отдает явного предпочтения ни той, ни другой стороне: ни праву государства в данном случае в лице императора, ни праву граждан в лице декабристов, изображая всех фигурами по-своему трагическими и тем самым показывая одинаковую обреченность и русской монархии, и русской революции. Слишком часто, несмотря на благие намерения и той, и другой стороны, честность оборачивается предательством, а наивность откровенным доносительством и, как следствие, новыми арестами и новыми приговорами.
