Волянский и его коллеги, взглянув на Алехина, мигом затихли, на лицах некоторых появился испуг.
– Я всегда говорил, – громко, сквозь зубы процедил Алехин, – из господина Волянского выйдет поэт!
Сделав небольшую паузу, Алехин выкрикнул:
– Только грязный немного!
Оскорбление вскинуло Волянского с места. Быстро мигая, теребя в пальцах салфетку, он злыми глазами смотрел в сторону Алехина. Выговаривая следующую фразу, Волянский опять начал заикаться от охватившего его волнения.
– А вы по-полагаете, лу-лучше быть красным?
– Лучше быть честным, Волянский! – отчеканивая каждый слог, произнес Алехин.
Всего несколько секунд молчал большой стол, затем взорвался гневными криками. Заливной и Чебышев вскочили со стульев, замахали руками, жесты их в сторону Алехина с каждой секундой становились все более угрожающими. Официанты, привыкшие к скандалам и дракам, уже готовились прийти на помощь своему хозяину и угомонить расходившихся господ. Появились любопытные музыканты. Григорий Орлов в дверях невозмутимо смотрел на буянивших клиентов.
– Что же получается, господа! – гремел Чебышев. – Продался большевикам и пришел нас учить!
– Недаром он четыре года жил с красными! – поддержал бывшего прокурора Заливной.
– Вон отсюда! Гнать его! – кричали их соседи.
Алехин бросил на стол несколько франков за кофе и оранжад и гордо повернулся в сторону кричавших. Взрыв гнева у него прошел, и он уже без волнения сказал шумящим соотечественникам:
– Спокойнее, господа! Вы же русские дворяне! Что касается меня, я сам уйду. Я зашел сюда случайно!
Повернувшись, он быстро зашагал к выходу. На улице Алехин вынул сигарету и закурил. Вдруг рядом с собой он увидел Куприна.
– В тебе погибает большой драматический артист, Саша, – взяв Алехина за локоть, задорно произнес Куприн.
– Вы были там? – удивился Алехин, вглядываясь в темноте в лицо писателя. – Мерзкие люди! А Волянский хорош!
– Они больше заслуживают жалости, – со вздохом вымолвил Куприн. – Мечутся, как звери в западне, не находя выхода.
– А у нас с вами есть выход? – все еще не успокоившись, запальчиво спросил Алехин, но Куприн не успел ответить. От стены дома к ним устремилась, покачивая на ходу бедрами, женщина с дешевой меховой горжеткой.
– Разрешите прикурить, – приблизив лицо к лицу Алехина, хриплым голосом попросила женщина.
Алехин зажег спичку и поднес вспыхнувший огонь к концу папиросы женщины. На несколько секунд из темноты выплыли грубо подмалеванные губы, бесконечные морщинки на подбородке. Стало возможным разглядеть в полутьме большие, усталые глаза, синие круги и изможденное лицо с плохо закрашенными пятнами и морщинами.
– Благодарю, – произнесла женщина, когда конец ее сигареты засветился красным огоньком. Она еще раз выразительно посмотрела на Алехина и отошла к стене качающейся походкой.
– Настоящая Сонька-руль из вашей «Ямы», – заметил Алехин, вспомнив, как правдиво описал Куприн трагическую судьбу подобных женщин в своей повести.
Медленно пошли они дальше по слабо освещенным улицам ночного Парижа.
– Как твое здоровье? – прервал молчание писатель.
– Ничего, – уклончиво ответил гроссмейстер.
– Я смотрю: ты всерьез взялся за ум, – продолжал Куприн. – Специально следил за тобой в «Мартьяныче». Пил только кофе и лимонад. Покончил с «мерзавчиками» и «николашками»?
– Я теперь не имею права пить. У меня есть цель в жизни.
– Вот как! – не считая нужным расспрашивать собеседника, воскликнул Куприн.
– Я должен обыграть Эйве. Это для меня очень важно!
– А как дела с реваншем? – спросил Куприн. – Я слыхал, возникли какие-то осложнения.
– Были, но теперь все улеглось. Голландцы одно время закапризничали, сказали, что нет денег. Тогда я договорился играть в Земмериге. Когда возникла опасность, что их Эйве придется играть повторный матч в другой стране, мигом нашлись деньги и в Голландии.
– Все-таки интересно создан человек, – покачал головой Куприн. – Я читал статьи о матч-реванше. Как восхваляли тебя перед первой встречей в тридцать пятом году! Никто не считал тогда Эйве серьезным противником. А сейчас мигом все перебросились на сторону голландца.
– И что самое обидное, – подхватил Алехин, – Эйве же выиграл у меня матч с минимальным перевесом. Из-за неудачи в одной лишь последней партии я стал уже ничтожным в глазах «высоких» специалистов!
– Все-таки не все за Эйве, – заметил Куприн. – Ласкер и сейчас держит твою сторону. Я читал: он полагает, что после необходимого отдыха ты еще дашь шахматному миру много чудесных партий.
– Замечательный старик! – с теплотой вымолвил Алехин. – Как много он значил в моей жизни! А вы знаете: он уехал из Германии.
– Как?!
– Совсем уехал. Точнее сказать, убежал, – разъяснил Алехин.
– И его добил Гитлер, – покачал головой Куприн.
– Нацисты отняли у него все: дом, работу, деньги. Нужно начинать жизнь сначала.
– И где он теперь будет жить? – спросил Куприн.
– Вероятнее всего, в Москве.
– Отлично! Значит, увидимся, – вырвалось у писателя.
– Что?!
– Да, Саша. Еду в Москву. Решил твердо и окончательно. Домой, такая радость!
– Когда?
– Может быть, даже в ближайшие дни.
– А как с выездной визой, с билетами? – спросил Алехин.
– Пока еще нет, но обещают. Тянут… но я зубами буду… В поезд не пустят – пешком пойду. По шпалам пойду, а в Москву доберусь!
– А те знают? – спросил Алехин, показав куда-то назад.
– Я им сказал, но… не все. В общих чертах, предположительно. И то как расшумелись! Как раз перед твоим приходом. «Тебя в Сибирь, – кричат, – сошлют!» II знаешь, что я им ответил? «Чехов, – говорю, – за свои деньги ездил в Сибирь, а я за казенный счет!»
Эта фраза, очевидно, понравилась Куприну, лицо его светилось от удовольствия. Некоторое время они шли молча. Навстречу им шли рабочие, спешившие домой после трудового дня, запоздавшие любители доступных развлечений. То и дело встречались обнявшиеся парочки, влюбленные без стеснения целовались на глазах у прохожих. Раза два уличные женщины пытались было обратить на себя внимание двух прилично одетых мужчин, но – увы! – напрасно!
– Теперь твоя очередь в Москву, – промолвил Куприн.
– Вы так считаете? – спросил Алехин.
– Я читал твою телеграмму в «Известиях». Молодец! Давно было пора.
– Лучше поздно, чем никогда, – засмеялся Алехин.
– Знаешь, как еще говорят, – поглядел на собеседника писатель. – «Можно совершить глупость, но нельзя умирать глупцом».
– Хорошо мне сказал Ласкер в Амстердаме, – добавил Алехин. – «Лучше, когда тебя ругает любящий, чем хвалит равнодушный». Я уже получил приглашение играть в Москве в международном турнире.
– Это в мае месяце.
– Вы знаете все шахматные новости, Александр Иванович! – удивился Алехин. – Я помню вашу блестящую статью в «Возрождении» о моей победе. Вы сами хорошо играете в шахматы?
– Нет, – тихо засмеялся Куприн. – Я больше специалист по французской борьбе.
И добавил: – В молодости, впрочем, я захаживал в шахматные кафе.
– Знаю. Читал ваш рассказ «Марабу».
– Ну, это только шутка.
– Кстати, Александр Иванович, ваш герой там играет гамбит Марабу – конь ходит с бэ-один на бэ-три. Вы знаете, что такой ход невозможен?
– Саша! – Я хотя и борец, но до такой степени, все же, разбираюсь. Плохо понимает шахматы мой герой… Как ты решил: едешь на турнир? – после некоторой паузы переменил тему разговора Куприн.
– Нет. В Москву
