и светское. Как такое могло случиться?
В двух английских изданиях, вышедших в 1964 году и переизданных в 1979 году под названием «От императора к гражданину», подпись упрощена до гражданского имени Айсинь-Гиоро Пу И. Как известно, Айсин-Гиоро – это название маньчжурского княжеского рода, к которому принадлежал Пу И, и именно под этим именем гражданин Пу И всегда будет известен с 1950 года, когда, заключенный в тюрьму в Хабаровске, он был передан советскими властями китайцам, заявившим о своей юрисдикции.
Уже после публикации автобиографии китайско-западный ученый и критик Джером Чен выразил уверенность, что работа несет на себе отпечаток как минимум трех авторитетных вмешательств: писателя, несомненно помогавшего Пу И в ее написании, опытного историка, подготовившего для него «каркас» с точными датами, и, наконец, политика, внимательно отнесшегося к определенным возможностям, полезным для пропаганды.
Вдова, с которой я также беседовал об этих деталях, подтвердила, что работа в целом принадлежит ее мужу, но честно призналась, что текст был отредактирован историком, исправившим ошибки. В датах или в концепции?
Вероятно, это так, и сам Жером Чэнь признает это возможным: учитывая, что в то время Пу И работал научным сотрудником в Историко-художественной секции Народной политической консультативной конференции, да, весьма вероятно, что его коллеги – исследователи и ученые, с которыми, как подтверждает Ли Шусянь, он был тесно связан, – оказали ему помощь как в восстановлении фактов, так и в окончательной доработке текста. Чэнь в статье 1965 года, опубликованной в лондонском журнале School of Oriental & African Studies Bulletin, писал: «Можно с уверенностью утверждать, что это результат групповой работы, а не одиночного творчества».
Что ж, в этом нет ничего предосудительного. Стоит ли поднимать вокруг этого шумиху? Вдова рассказывает в интервью, что Пу И очень любил литературу, увлеченно читал классику и современные романы; помимо своей знаменитой автобиографии, он оставил после себя 28 дневников (сейчас они хранятся в музее Чанчуня, столицы бывшей Маньчжоу-го) и написал бесчисленное множество стихов, которые уничтожил в страхе во время Культурной революции. Кроме того, Пу И был искусным каллиграфом.
Таким образом, он воплощал в себе все качества классического китайского ученого. Почему бы ему не описать историю своей необычной жизни правильным и беглым слогом? И даже если за стилем следит литератор, а за последовательностью фактов – историк, разве это меняет суть? На мой взгляд, абсолютно нет. Скорее возникает вопрос, действительно ли так много идей принадлежит ему самому и случайны ли многочисленные упущения.
Множественные обличья Пу И покорно приспосабливались к обстоятельствам, к внезапным поворотам и переменам курса. Он всегда позволял лепить себя, словно кусок глины, под воздействием внешних сил, подобно неумолимому и жестокому року, преследующему свою жертву. Любая робкая попытка противостоять этому моментально сметалась, зачастую безжалостной волной гонений. Все всегда уже было решено кем-то или чем-то: этикетом, предрассудками, политикой.
Именно поэтому его автобиография лишена моральной ценности. Нет уверенности в том, что она является плодом независимых и искренних размышлений, отражением подлинной и скрытой личности бывшей марионетки, наконец ставшей человеком.
Но каким же человеком был господин Айсин-Гиоро Пу И, готовый с видимой беззаботностью быть всем и противоположностью всему, с глазами, затуманенными печалью? Его признания неубедительны, причем сейчас даже менее, чем тогда. Исторические реконструкции, которые он воссоздает, несут на себе явный отпечаток прирученности. Утверждать одно вместо другого – простой расчет, оставляющий дверь открытой для сомнений, которые мы уже не можем развеять. Воссоздавая жизнь, столь явно искаженную фальсификаторами всех мастей, начиная с самого главного героя, я строго придерживался установленных фактов, отказавшись от вымышленных фантазий.
Все диалоги, приведенные в книге, исторически подтверждены, и ничто не оставлено на откуп литературным вольностям.
Наименее ясным с исторической точки зрения является маньчжурский период, о котором мы располагаем в основном свидетельствами главного героя. Это, безусловно, самый туманный отрезок, на который Пу И по разным причинам не пролил достаточно света. Ведь именно во время марионеточного правления Маньчжоу-го, когда он был пешкой в руках Японии, действовавшей против Китая, бывший император стал «военным преступником». Неудивительно, что, даже признав свои «преступления» после промывки мозгов, которой он подвергся в плену, он все еще немногословен и умалчивает о них.
Я нашел замечательный очерк о том периоде, написанный в 1931 году Кристиано Ридоми, только что вернувшегося из авантюрного путешествия на Дальний Восток. Вот он: «Генри Пу И, внук последнего китайского правителя, наследник Небесной династии, принимает гостей в большом зале, который кажется еще больше из-за скудости убранства. Он невысокого роста, но с узкими плечами и впалой грудью под лацканами серого пиджака посредственного покроя. Его черные волосы, зачесанные назад, оставляют открытым высокий лоб – самую чистую черту его лица. Но именно ото лба исходит бледность, подчеркивающая впалые щеки больного ребенка и угасающая над бескровными губами».
Многочисленные призраки Пу И кружатся в танце своих загадок и несделанных признаний, затуманенных ложью и риторикой. Их марионеточная игра с правдой и историей, безусловно, представляла серьезную проблему. Нужно было терпеливо очистить замурованное и размалеванное лицо, чтобы обнажить истинную сущность скрывающихся в нем актеров.
В конце концов я понял, что мой Пу И – это совсем другой персонаж, не тот, которого я знал до начала этого приключения. Огромные интересы, вращавшиеся вокруг его несчастной личности, должны были раздавить и уничтожить его. Вряд ли кто-либо другой, даже более одаренный, чем он (а для этого требовалось не так уж много, как в физическом, так и в моральном плане), уцелел бы на его месте. Многочисленные и непрерывные нападки на него, вместо того чтобы сломить, странным образом укрепляли его дух.
Каждый удар судьбы он воспринимал с цинизмом по отношению к себе, причем в большей степени, чем это делали его противники или враги.
Кем же был Пу И? Какие таинственные силы с таким упорством вели его по сложнейшему жизненному пути? Он завершает свою автобиографию риторической, предсказуемой и, возможно, даже насмешливой фразой, своего рода самоиронией, которая, однако, должна звучать как искупление: «Человек» было первым словом, которое я научился читать в своей первой книге, «Тысячесловии»[254], но я никогда не понимал, что оно означает. Только сегодня, благодаря коммунистической партии и политике перевоспитания преступников, я познал истинное значение этого замечательного слова и стал настоящим человеком».
Вся его жизнь была полна недоразумений, даже имя, данное ему при рождении вдовствующей императрицей Цыси. Старая транслитерация двух иероглифов предписывает писать P’u Yi с четким разделением между согласным и гласным звуками первого иероглифа, так что точный перевод звучит как
